"Фантастика 2023-159". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Лошаченко Владимир Михайлович - Страница 834

Ивенский тряхнул головой, и понял, что болит она так сильно, что, того гляди, треснет пополам. Во рту был гадкий вкус, горло пересохло и саднило, будто его всю ночь тёрли наждаком, мучительно хотелось пить.

— Не знаю, может, оно, конечно, и от чародейства тоже, — задумчиво протянул страдалец, — но я так думаю, что больше от водки.

Третий день плавания вышел ничем не примечательным. От новых экспериментов решено было воздержаться до возвращения в родное отечество.

— Хороши бы мы были, останься я зверем! — запоздало сетовал Роман Григорьевич. — Я даже на берег не смог бы сойти: бумаги-то на человека оформлены, не на волка, а у немцев с этим строго. Во Франции или ещё где можно было бы взяткой обойтись, но только не в Германском Союзе! Здесь документы уважают больше денег.

— Неужели и на волков бывает особый документ? — удивился Тит Ардалионович.

— Документ бывает на всё! — ответил Ивенский веско. — А на крупного зверя одного документа недостаточно, нужен ещё и намордник. Хорош бы я был в наморднике! Нет, Тит Ардалионович, вы как хотите, но пока не вернёмся домой, упражняться в ведьмачестве я больше не стану, даже не уговаривайте. Лучше будем гулять по палубе и заводить приятные знакомства с дамами. А то что это за морское путешествие — без приятных знакомств? — видно о сердце своём, вдребезги разбитом, Роман Григорьевич, в пылу последних событий, успел подзабыть.

Но и без этого скромного развлечения им пришлось обойтись, потому что жестокая качка не прекращалась всю дорогу, и у редких встречных дам лица были зеленоватыми и крайне неприятными. И на берег в Рюгенском порту Зассниц некоторых из них, особенно измученных морской болезнью, спускали на руках.

Здесь же, в Засснице покинул борт Невского и чиновник по особым поучениям Листунов Иван Агафонович, будущий народный герой. Ему вменялось в обязанность самостоятельно произвести разведку местности с целью обнаружения заветного дуба. А «Серый волк» Ивенский со «помощником» Удальцевым проследовали дальше, до самого Ростока. Да-да, не удивляйтесь! Не оканчивался их путь на Рюгене, и даже в Ростоке не окончился. Городок Кленов (в нашей реальности Кленов в 1754 году был переименован в Людвигслуст. Кленову повезло больше чем нашему Людвигслусту, он почти на сто лет раньше получил статус города. Кроме того, в описываемое время именно Кленов, а не Шверин был главной резиденцией герцогов Мекленбургских, тогда как Людвигслуст служил резиденцией летней.), служивший летней резиденцией герцогов Мекленбургских, был их конечной целью.

Вот так радикально меняются порой жизненные планы исторических личностей под влиянием их собственной родни! Незабвенная Аграфена Романовна удосужилась заглянуть в дом Ивенских в тот самый час, когда Роман Григорьевич собирался в дальнюю дорогу.

— О! — обрадовалась она с чисто женской непосредственностью. — Едешь на Рюген? Вот и прекрасно! По пути заглянешь в Кленов, передашь от меня Амалии Леопольдовне подарок к рождению сына! Ну-ну, не дуйся, мой милый, это же совсем рядом! Амалия Леопольдовна тебя так любит, так по тебе скучает! И его королевскому высочеству, Фридриху Францу Мекленбургскому,[80] будет интересно посмотреть, как ты вырос.

И напрасно Роман Григорьевич пытался втолковать тётушке, что Рюген и Кленов — это совсем не «рядом», а ещё много часов пути, что почта в наше время работает прекрасно, что с Амалией Леопольдовной они виделись прошлой весной — вряд ли она, обременённая заботой о новорожденном, успела так уж о нём соскучиться; что его королевскому высочеству, герцогу Мекленбургскому наверняка нет до него ни малейшего дела — и не вспомнит даже, кто он такой; что едет он сугубо по служебной надобности и не вправе отвлекаться на личное, и вообще, судьба России поставлена на карту, любое промедление смерти подобно! Княгиня Блохинская его отговорки и слышать не желала.

— Ромочка, согласись пожалуйста, я не так уж часто тебя о чём-либо прошу. Поэтому если ты и дальше намерен артачиться, так и знай: ты мне больше не племянник!

На самом деле, угроза была не такой уж страшной — он слышал её с завидной регулярностью, но до дела никогда не доходило, потому что Аграфена Романовна в единственном племяннике души не чаяла. Можно было бы и вовсе ею, угрозой этой, пренебречь, но у тётушки неожиданно образовались союзники. Во-первых, у самого Григория Романовича оказалось секретнейшее послание к его королевскому высочеству, которое можно было бы доверить и фельдъегерю, но лучше передать лично, раз уж образовалась такая оказия. Во-вторых, Тит Ардалионович, ренегат этакий, будучи совершенно очарован княгиней Блохинской, принялся уговаривать: «Ваше высокоблагородие, право, что за беда, если мы немножко задержимся? От главного-то дела нас всё одно отстранили, а мещанка Крестова может денёк-другой обождать!». За это он был нежно поцелован в щёку, назван «милым мальчиком» и поставлен Роману Григорьевичу в пример.

В общем, к большому удивлению родных, затеявших этот спор без особой надежды на успех, он сдался. «И впрямь, не сын у меня, а ангел византийский! — восхитился его покладистостью папенька. — И трёх часов уговаривать не пришлось — подумать только!». «Старею!» — проворчал Роман Григорьевич сердито. На самом деле, надо было уже спешить к поезду, а то бы они тремя часами, конечно, не отделались!

…Вот так и вышло, что на твёрдую землю Ивенский с Удальцевым ступили только в окутанном густым туманом Ростоке, с тем лишь, чтобы незамедлительно продолжить свой путь — и пяти минут не было у бедного Тита Ардалионовича, никогда прежде за границу не выезжавшего, чтобы оглядеться на новом месте.

Прямо от кирпичного портового здания отходила в направлении Ханновера удивительнейшая самоходная повозка. По виду она больше всего походила на маленький железнодорожный вагончик, но в движение её приводила не конная тяга (оно и понятно, раз «самоходная»), не паровой двигатель, и даже не загадочное электричество или какая иная механическая премудрость, а исключительно сила чар! И ездило это чудо современной магии по германским дорогам втрое быстрее, чем самый лучший почтовый дилижанс — по крайней мере, так было написано прямо на его боку, крупными готическими буквами. А уж стоил проезд на нём против дилижанса вдесятеро — так было написано мелкими буквами на расписании остановок. Удальцев прикинул в уме — назад в Пальмиру можно было бы вернуться за такие деньги.

— О! — обрадовался Роман Григорьевич. — Скорость для нас сейчас важнее всего! Едем! Каких-то восемь-десять часов — и мы на месте!

Ха! «Каких-то восемь-десять часов»! Верно говорят: кого не укачивает на море, того, с большой долей вероятности, будет укачивать на суше. Всю дорогу Тит Ардалионович думал только об одном: как бы остаться в живых. Не занимала его ни чудо-повозка, ни очаровательные припорошенные снежком ландшафты, стремительно проносящиеся за окном, ни десяток попутчиков, оживлённо переговаривающихся меж собой. Сознание сузилось, сконцентрировалось вокруг одной маленькой детали — плотного бумажного пакета, выдаваемого пассажирам вместе с билетом: хоть бы удалось сдержаться, хоть бы не пришлось воспользоваться…

— Потерпите, Удальцев, не так долго осталось, — уговаривал Роман Григорьевич бодро, хоть и был бледен до синевы. — Подумайте о наших попутчиках с «Невского» — им три ночи пришлось страдать. А нам с вами — только до вечера.

— До вечера я умру! — малодушно всхлипывал Тит Ардалионович и приникал к заветному пакету.

Ничего, не умер, и даже пакет сохранил неиспользованным (благо, утром сошли на берег не позавтракав). Ещё не успел догореть закат, и в городке только-только зажигались газовые фонари, когда «вундерваген» — так называлась повозка — протарахтев колёсами по мостовой, остановился прямо напротив хорошенькой маленькой гостиницы, Пошатываясь на ватных ногах, наши путешественники кое-как добрели до дверей. А кошмарная колесница, мигнув на прощание колдовским огнём, скрылась в ночи — ушла на далёкий Ханновер.