"Фантастика 2023-159". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Лошаченко Владимир Михайлович - Страница 851

— Вы не должны были отступать! Особенно когда вам стала известна истинная причина отчуждённого поведения Лизаньки. Как только вы поняли, что её вины в том нет, нужно было сразу бежать к ней в дом, пытаться если не вернуть былую любовь (раз уж вы считаете, что таковой не было, и возвращать нечего), то добиваться взаимности на этот раз!

Плохой усмехнулся пренебрежительно.

— О-о, нет, вот уж это увольте! В дом Золиных я больше ни ногой! Экспонатом ярмарки женихов уже побывал — достаточно. Мне более чем ясно дали понять: единственное, что во мне имеется ценного — это папенькино имя и фамильное состояние. Ни то, ни другое, мне лично, по большому счёту не принадлежит. Раз так — надо выбирать барышень по чину.

— Ну-ну! — хороший ухмыльнулся очень гадко. — Вы ещё отбейте первую любовь у бедного Удальцева! С вас станется!

— А это уж как Екатерине Рюриковне будет угодно! Во всяком случае, она выглядит куда умнее Лзаньки. Сейчас последнюю спасает очарование юности, но с летами она наверняка уподобится матери. А графиня Золина, согласитесь, непроходимая дура.

— Почему вы решили, что непременно уподобится?

— Да потому что они и сейчас чрезвычайно схожи внешне, разница только в возрасте.

— Осмелюсь напомнить, милостивый государь, что вы, как выяснилось, тоже весьма похожи на свою мать, и не только внешне. Значит ли это, что в один прекрасный день вы, наплевав на свой долг, бросите службу и семью, и сбежите за границу с певичкой из варьете? Нет? Тогда какое вы имеете право судить о любимой женщине хуже, чем о себе самом? И ещё утверждаете, будто испытывали к ней подлинное чувство!

— Испытывал. Но стараюсь о том забыть. Разу уж пришёлся однажды Золиным настолько не ко двору, что те предпочли околдовать родную дочь…

— Ах, да при чём тут вообще Золины! Вы на Лизаньке собирались жениться, или на её семействе? Мало ли браков свершается против родительской воли? Нужно уметь бороться за своё счастье! Вспомните драматургию, в конце концов! Вспомните этих… ну, как их? Уильям Шекспир написал… Они ещё отравились под занавес…

— Вот-вот! Весьма показательный пример! Нет уж, превращать свою жизнь в слезливую театральную пьеску я не намерен.

— А папенька огорчился бы, если бы узнал, как вы отзываетесь о творчестве Уильяма Шекспира! — мстительно заметил хороший.

— Он не узнает, если вы сами однажды не ляпнете сдуру, — отмахнулся плохой. — И потом, я не о Шекспире, а о своей собственной истории. Каковая, впрочем, и на слезливую пьеску не тянет, больше отдаёт фарсом. «Сыскной пристав или Зачарованная невеста», покойник Понуров в роли главного злодея! Спешите видеть, один день и то проездом!

Хороший брезгливо поморщился:

— Вы, Роман Григорьевич, отвратительный циник.

— Лучше быть циником, чем несчастной жертвой обстоятельств!..

Так и не договорившись с самим собой, Ивенский пробудился окончательно.

Обнаружил себя в комнате, довольно просторной и чистой, правда, бумажки на стенах пообтрепались снизу. Ну, да, по-хорошему, их бы следовало совсем ободрать. Более безобразных обоев Роману Григорьевичу видеть ещё не приходилось: малиновые, если не сказать, багровые, с огромными бронзоватыми розами, намалёванными не бог весть каким искусником, они производили поистине гнетущее впечатление, рождали в душе неизъяснимую тоску. Но здесь, в глухих муромских лесах, их, должно быть, считали верхом великолепия, и обтрёпанные места старательно подклеивали вощёной бумагой.

Впрочем, если отрешиться от мрачных стен, обстановка была недурна, и диван оказался без клопов. Кроме дивана здесь имелись ещё две кровати, на них спали, укрытые по самые носы, Удальцев и Листунов — первого Роман Григорьевич мог видеть лично, второго распознал по характерному свистящему всхрапу. Время от время оба надсадно кашляли. В углу у двери приткнулась вешалка с одеждой, рядом с ней — старомодное кресло на гнутых ножках, не иначе, перекочевавшее, за ненадобностью, из какой-нибудь барской усадьбы. Единственное, чем оно привлекло внимание Романа Григорьевича — это свёртком в красную клетку, лежавшим на сидении; «Цела филактерия, — отметил он с удовлетворением. Под окном стоял стол и несколько городских стульев, за окном картинно падал снег. День был сумрачный, и, не смотря на раннее время, на столе горела свеча, подрагивала от сквозняка. Рядом сидела девчонка лет пятнадцати в сером вязаном платке поверх скучного будничного платья и в валенках на босу ногу (в прореху проглядывала розовая пятка), вышивала на пяльцах. Ивенский даже узор разглядел — нестерпимо яркие петухи. «Приданое готовит», — почему-то взбрело в голову.

Тут девчонка почувствовала чужой взгляд, обернулась, и вдруг сорвалась с места, выскочила вон из комнаты с радостным воплем:

— Господин доктор, господин доктор! Тот барин, что красивый, очнулись!

— Интересно, о ком она? Кого к нам ещё подселили? — меланхолично подумал Роман Григорьевич и огляделся в поисках четвёртого ложа с красивым барином. Но увидел только патлатую серую кикиморку — она тащила со стола моток ярко-красных ниток.

Вошёл человек средних лет, сухощавый, бородка клинышком, пенсне. Доктор — вспомнил Роман Григорьевич. Кикиморка хотела шарахнуться под стол, но передумала и продолжила своё чёрное дело.

— Ну, как, Роман Григорьевич, очнулись? — нарочито-бодрым, «докторским» голосом спросил вошедший.

Ивенский поморщился — становиться объектом внимания врачебного сословия он не любил. Уточнил холодно:

— Проснулся.

Потом решил, что должен быть благодарен этому человеку за участие в судьбе Удальцева с Листуновым — ведь до сих пор не уехал, не бросил несчастных. Спросил другим тоном, улыбнувшись:

— А как ваше имя, господин доктор? Вы меня уже знаете, а я вас — не имею чести…

— Золин Павел Трофимович, земский врач, — отрекомендовался тот.

Роман Григорьевич сказал, что ему очень приятно, и почти не соврал. Мало ли на свете однофамильцев? Нельзя же ко всем относиться предвзято.

— Павел Тимофеевич, скажите пожалуйста, каково положение моих подчинённых? Что с ними, скоро ли мы сможем продолжить путь?

Тот сокрушенно покачал головой.

— Боюсь, нескоро. У обоих общее переохлаждение организма осложнилось бронхитом. Да и сами вы, Роман Григорьевич, вряд ли сможете подняться в ближайшее время.

— Я? — очень удивился тот. — Отчего же? Я-то совершенно здоров!

— Здоровы, — согласился тот. — Решительно никаких признаков болезни я у вас не вижу. Не считая того, что вы двое суток лежали без чувств, и в некоторые моменты я всерьёз опасался за вашу жизнь.

Двое суток? Вот это новость!

— То-то я такой голодный! — вскричал Роман Григорьевич, не найдя, чего бы сказать поумнее.

Заботами доктора, ему тут же принесли какую-то невразумительную размазню — якобы, голодавшему ничего другого нельзя. Ну, спасибо и на том. Покончив с едой, решил удовлетворить потребность иного рода, для чего кое-как выбрел во двор, вернулся обратно, и понял, что к более продолжительным путешествиям пока в самом деле не готов.

Доктор Золин, сперва настойчиво убеждавший его, что можно обойтись и без прогулки («Прислуга принесёт поганое ведро»), а потом с тревогой следивший за его перемещениями, сразу по возвращении заставил Романа Григорьевича снова улечься на диван и выпить горячего красного вина. Впрочем, заставлять особо не пришлось — он и сам не возражал.

От вина (оказавшегося, к слову, кислющим) сделалось тепло и приятно, гадкая дрожь, что успела завестись в теле по дороге к надворной, скажем так, постройке, полностью прекратилась, Роману Григорьевичу снова стало хорошо.

Вот ведь незадача! Пока лежишь — чувствуешь себя бодрым и свежим — горы готов свернуть. Стоит подняться — живой труп, да и только! С чего бы это?

«Должно быть, от колдовства, — определил для себя Ивенский. — Слишком много пришлось перевёртываться, вот и утомился с непривычки, и разладилось что-то в организме. Эх, как бы это поскорее исправить? — полубеспомощное состояние раздражало его до крайности. — Интересно, а не поможет ли в том живая вода? А может, она и простуду лечит?» — пришла идея.