"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Молитвин Павел Вячеславович - Страница 615

Они что-то недоговаривают. «Они» — троица Нейрат — Гейдрих — Олендорф, в чьих руках сосредоточены все нити. Рассудок, однако, подсказывает: такие нюансы должны быть учтены непременно, обергруппенфюрер многократно повторял, что кадровый вопрос является первостепенным и наиважнейшим. Иначе нам не вытянуть страну из болота, какими бы благими не выглядели намерения.

И эти недоговорки меня настораживают.

— Полагаете, нам удастся выйти сухими из воды? — спросил Аппель по дороге в город. — После всех эксцессов на Востоке? Рассказ бригадефюрера Олендорфа, признаться, звучал устрашающе. Вы знали об этом раньше?

— В общих чертах, — недовольно отозвался я. — В сентябре господин Гейдрих ознакомил подробно. Я и представить не мог, что репрессии имеют такие колоссальные масштабы. Ладно бы евреи, всё к этому шло в последние годы, но положение с военнопленными? Славянским населением, на чью поддержку в борьбе с большевизмом можно было рассчитывать? Как в принципе можно было такое допустить?..

— Вы слышали, доктор: решение принималось на самом высоком уровне. Остальные выполняли приказы. Оправдание весьма сомнительное, но невыполнение приказа чревато. Оставим пока этическую сторону дела, я не священник и не философ, чтобы морализаторствовать. Вопрос один: что дальше?

— Дальше?.. Господин Аппель, вы не торопитесь? Давайте прогуляемся на свежем воздухе.

Я повернул с бетона, идущего вдоль берега шоссе Хафель, на грунтовый проселок, упирающийся в небольшой пляж Куххорн, куда обычно отправлялся с семьей на пикники в теплое время года. Конец октября, сейчас там, скорее всего, пустынно.

— Будто и войны никакой нет, — сказал Юлиус Аппель. Автомобиль мы оставили у въезда на пляж, сами медленно пошли к берегу. — Только небо, вода, лес и абсолютная тишина. Не подумаешь, что где-то под Сталинградом в эту минуту гарь, грохот и пламя…

— Мой родной брат там, — заметил я. — Пишет редко, в основном матери. Полагает, я слишком занят, чтобы читать письма. У вас кто-нибудь из родственников служит в действующей армии?

— Как у всех, доктор. Племянник в Африканском корпусе, Шестьсот шестой зенитный батальон. А брат жены погиб еще во Франции, под Камбрэ, в сороковом — глупейшая смерть, парадоксальная. Убило обломком вражеского истребителя, развалившегося в воздухе. Стой в шаге правее, ничего бы не случилось, а тут — надо ведь такому случиться, — с ясных небес прилетает исковерканный кусок железа.

— Сочувствую, — сказал я, чувствуя фальшь в собственном голосе. — Скажите… То, что мы сейчас делаем, это правильно?

— Правильно, — ровно сказал Аппель. — Другого выхода нет и быть не может. Хотели услышать мое откровенное мнение, поэтому мы уединенно любуемся видами Ванзее? Отвечу: государство в настоящий момент не способно к выполнению поставленных перед ним задач. Эффективность отрицательная, правящая верхушка не способна к изменениям в лучшую сторону, зациклена на идеологии, и проявлений гибкости ожидать от нее не приходится. Половинчатые меры не спасут. Убирать надо всех, причастных к… Предыдущему периоду.

— Меня? Вас? Мы более чем причастны.

— Не преувеличивайте. Элита формировалась без нас, мы здесь люди случайные. Обергруппенфюрер Гейдрих представляет элиту, но отторгнут ею, поскольку en masse это люди недалекие, корыстные и малообразованные. Посредственности. Гейдрих на их фоне слишком выделяется. Как и вы, заметим. Поэтому я и упомянул об опасности половинчатых мер. Следует устранить причину. Того, кто окружает себя посредственностями, дабы бриллиант гения сиял как можно ярче.

— То есть? — осторожно переспросил я.

— Так называемая «изоляция» — опасная полумера.

— Вы предлагаете…

— Предлагаю здесь не я, — жестко сказал Аппель. — До нынешнего утра я занимался своим стройуправлением и думать не думал о большой политике. Но сегодня всё изменилось, поскольку вы пригласили меня в Ванзее. Сейчас здесь находятся не рейхсминистр и шеф «Организации Тод-та» вместе с ОТ-айнзатцгруппенляйтером, а двое государственных преступников, ходящих под гильотиной. Поэтому я считаю себя вправе говорить с предельной открытостью. Гитлер должен умереть, нравится вам это или нет. Личный друг он вам или нет. Преклоняетесь вы перед ним или нет. Я достаточно ясно выразил свою позицию, доктор Шпеер?

— Яснее некуда, — вздохнул я. — Вы, оказывается, радикал, господин Аппель. В молодости, наверное, симпатизировали коммунистам?

— Представьте, не симпатизировал. Наша семья строго монархическая, отец не принял революцию восемнадцатого года. Я лишь стараюсь предусмотреть все перспективы, линии и возможности. Когда у «старых борцов» останется в руках знамя, живой символ, мы неизбежно проиграем. Никакая «изоляция» не спасет. Разве вы этого не сознаете?

— Но как же в таком случае поступить?..

— Вам? Никак. Оставьте право на поступки Гейдриху. Это его стихия.

Никогда не подозревал себя в латентной паранойе, но после встречи на вилле «Марлир» появилось непрекращающееся чувство беспокойства. Не хотелось подходить к телефону, проезжающие по улице автомобили вызывали подозрение, любой задержавшийся у ворот прохожий казался шпиком. Маргарет поглядывала на меня озадаченно, но молчала — усталость и переутомление вызывают похожие симптомы, а я не отдыхал с лета 1941 года и нашей последней совместной поездки в Альпы.

Может быть, стоит отправить семью к родителям жены, подальше от столицы? Нет, лучше не рисковать, спешный отъезд вызовет подозрения. Гейдрих предупредил — ни в коем случае не следует предпринимать опрометчивых шагов, будьте естественны. Отправьтесь в гости, возьмите с супругой ложу в Берлинской опере — кажется, в воскресенье 1 ноября дают «Волшебную флейту» Моцарта? Дирижирует сам Вильгельм Фуртвенглер, на сцене Макс Лоренц и Мария Мюллер. Сходите непременно. И ждите, в надлежащий момент вас известят.

Ожидание и было хуже всего. Следовало занять себя чем угодно, только не пребывать в праздности. Фуртвенглер? Очень хорошо. Ложи для аппарата правительства всегда резервируются, достаточно позвонить и заказать. Здание оперы пострадало во время налета в прошлом году, фюрер дал указание восстановить его как можно быстрее, и новый сезон открылся вовремя, как всегда постановкой «Майстерзингеров», — если не объявят воздушную тревогу, мы проведем волшебный вечер.

Обошлось, небо осталось спокойным. В антракте пообщались с четой Геббельс, так же присутствовавшей на спектакле. Если дамы предпочли обсуждать вполне естественные для них вещи — дети, мода и экономия семейного бюджета в нынешние непростые времена (доктор Геббельс тоже предпочитал жить скромно, в небольшом поместье на острове Шваненвердер), то нас не обошла самая актуальная тема последнего времени — Сталинград.

— С точки зрения информирования народа о событиях на Волге, — торопливо говорил министр пропаганды, — ситуация кошмарна! Прежде всего из-за огромного числа извещений о смерти из частей, входящих в состав Шестой армии! Семьдесят первая дивизия фон Хартманна уже потеряла четверть состава убитыми, это не считая огромного числа санитарных потерь! Мы продолжаем трубить о грандиозной битве, сражении, затмившем Росбах и Лейтен, а на деле… На деле я побаиваюсь, как бы Волга не обернулась вторым Кунерсдорфом. Мы там застряли, блицкриг превратился в позиционную войну.

— Ну что вы, — наивозможно бодро сказал я. — Паулюс справится. Временные трудности.

Доктор Геббельс посмотрел на меня странно.

— Знаете, господин Шпеер, — сказал он, понизив голос, — я всегда полагал вас самым здравомыслящим министром Германии. Выраженный прагматик, незашоренный взгляд, практик, а не витающий в облаках мечтатель.

— Вы мне льстите.

— Хотя бы и так. Мне не симпатичен окончательно впавший в летаргию Геринг, пробудить которого способны лишь трубы Страшного суда, и то ненадолго. Упоминать о Лее, Дарре или Розенберге и вовсе не стоит!