"Фантастика 2023-162", Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Молитвин Павел Вячеславович - Страница 631

ЗИС выехал с Краснопрудной улицы на Комсомольскую площадь, миновал Северный, Ленинградский и Казанский вокзалы, оттуда свернул на Каланчевскую и проследовал дальше к центру.

— Вот полный список тех, кто находился на борту при вылете из Смоленска. — Фридрих Панцингер передал Олендорфу лист с машинописными строчками. — Экипаж, штандартенфюрер Карл Баур и бортинженер Цинтль, опытнейшие пилоты…

— Знаю, — раздраженно ответил посланец Гейдриха. — Все как один «опытнейшие», «испытанные» и «профессиональные»! Кто там был еще? Так-так, адъютант Рудольф Шмундт, оберштурмбаннфюрер Линге, две секретарши, Герда Кристиан и Йоханна Вольф, доктор Брандт… Весь ближний круг. Рейхсляйтер Борман, само собой — доигрался, скотина! Остальные по большому счету люди случайные: генерал-лейтенант Кортен, обергруппенфюрер Ганс Ламмерс как член Совета по Обороне Рейха, штабные, советник Имперского управления вооружений Штрауб из ведомства Шпеера… Всё. Копков, ваше заключение?

— Подрыв устройства без оболочки в кормовой части, скорее всего — под предпоследним рядом кресел по левому борту, где сидений два, а не одно, как напротив через проход, — уверенно отчеканил Хорст Копков. — Тех, кто находился на сидениях, предположительно вышвырнуло воздушным потоком в образовавшийся пролом. Из двадцати шести человек на месте найдено только двадцать два, все до единого уже опознаны.

Бригадефюрер Олендорф угрюмо промолчал, уставившись в список невидящим взглядом. Итак, взрыв произошел в хвосте «Кондора», тактический номер 2600. Там обычно сидят «гости фюрера», те, кого он из любезности или по срочной необходимости взял с собой в полет.

Сам Гитлер всегда располагался в кресле у столика впереди, левый борт — и никак иначе: самолет оборудован системой спасения, под сиденьем главы государства вмонтирована специальная панель. В случае опасности фюрер должен был потянуть за красную ручку, после чего панель убиралась и в днище самолета открывался люк размером примерно метр на метр, через который можно выпрыгнуть с парашютом.

Сесть в другое кресло исключительно дотошный и пунктуальный рейхсканцлер не мог — действовали правила безопасности, которым Гитлер подчинялся безропотно, как солдат-новобранец фельдфебелю. Не успел. Не успел или физически не мог.

Какие выводы? Кошмарные, говоря откровенно.

Итак, найдены и опознаны двадцать два человека. Куда исчезли еще четверо? Гюнтер Кортен, доктор Карл Брандт, советник Штрауб?

А с ними — рейхспрезидент и рейхсканцлер, фюрер германского народа Адольф Гитлер?

Дело в том, что кормовой салон «Кондора» отделен от переднего перегородкой с дверью, закрывающейся на защелку. Переборка слегка пострадала от осколков при взрыве, но гауптштурмфюрер Копков утверждает, что вскрыта дверь была уже после катастрофы. На земле. Говоря проще — выбита.

А если учитывать исчезновение всей документации, включая летные карты пилотов, частные письма, которые наверняка возили с собой пассажиры, бумажники и даже карточки со служебным меню из крошечного буфета, заключение напрашивается само собой: практически моментально оказавшиеся возле разбитого самолета партизаны получили в свои руки не только секретнейшие бумаги, но и пленных. Как минимум двух, не забываем о вырванных взрывом креслах сзади — Копков наверняка не ошибается.

Положение, будем откровенны, паршивее не придумаешь.

…К утру 6 ноября тела были эвакуированы в Минск, куда и направилась оперативная группа Отто Олендорфа. Для вскрытия привлекли военных врачей, предварительно взяв с них подписку, грозившую немыслимыми карами за разглашение, а в приватной беседе с эскулапами разъяренный бригадефюрер пригрозил, что при малейшей попытке обмолвиться посторонним хоть полусловом, хоть полунамеком, виновник и его коллеги (все до единого!) будут немедленно вздернуты на струне от пианино! И это не пустые угрозы! Коллективная ответственность, как у большевиков. Ясно?

Яснее некуда.

Неожиданностей не последовало: у всех травмы, несовместимые с жизнью, типичные при авиационных происшествиях. Никаких признаков насильственной смерти.

— Все останки — самолетами в Берлин, на дополнительное исследование, — распорядился Олендорф, пускай и понимал, что ничего нового столичные специалисты не откроют. Правила есть правила, особенно в настолько щекотливом деле.

Внезапно пришло донесение от агентуры СД в Ушачах, Лепельского уезда — мальчишки нашли в лесу «мертвого немца», по детской непосредственности растрепали об этом взрослым, а там быстро дошло и до местной полиции. Возможно, в другое время сигнал остался бы незамеченным, мало ли по окрестным пущам лежит незахороненных жертв наступления 1941 года? Тем более если речь идет об Ушачах — шоссейный узел, русские здесь сопротивлялись особенно яростно. Но пока не отменено особое положение по округу, любая подобная информация бралась под особый контроль.

И надо же, повезло. В двух километрах к западу от городка отыскалось тело в оливковой форме «Организации Тодта», очень сильно поврежденное. Метрах в трехстах от него при прочесывании наткнулись на разбитое авиационное кресло с бежево-коричневой в клетку обивкой.

Незамедлительно выехавший на место Хорст Копков и его сотрудники достоверно установили: это труп господина Штрауба, одного из референтов доктора Альберта Шпеера. Получается, взрыв произошел более чем в сорока километрах от места падения самолета…

В уравнении осталось три неизвестных.

С этими тремя неизвестными придется идти на доклад к Гейдриху по возвращении в Берлин.

Но прежде всего отдать приказ немедленно — безо всяких проволочек! — разыскать партизан! Как угодно, каким угодно способом, не считаясь с потерями!

Обещанные товарищем Пономаренко сотрудники органов беседовали со Шмулевичем всего-то сорок пять минут. Двое, с армейскими, а не с чекистскими петлицами, примерно одного возраста — капитан и старший лейтенант. Очень вежливые. Капитан русский, лейтенант, судя по внешности и акценту, откуда-то с Кавказа.

Пришли в номер гостиницы «Москва», куда определили комиссара по личному распоряжению Пономаренко, чинно представились, предъявили удостоверения Управления Особых отделов НКВД.[29] Товарищи Леонтьев и Даудов, последний, как затем выяснилось, осетин родом из Орджоникидзе.

Вопросы ставились привычные. В Гражданскую у Фрунзе воевали? Бухарская операция? В подчинении у Белова Ивана Панфиловича, осужденного по делу Тухачевского в 1938 году?

Шмулевич, глазом не моргнув, подтвердил — всё верно, да только врага народа Белова лично видел последний раз ровнехонько двадцать три года назад, в Коканде, когда никто и не помышлял о причастности комдива к антисоветским группам. Из Коканда по комсомольской путевке был направлен на усиление Ленинградского Госполитуправления.

«Знаем, знаем, — согласно покивали товарищи из УОО. — Это мы так, строго для проформы спросили. А теперь будьте любезны рассказать, когда и по каким обвинениям вы арестовывались в уже упомянутом 1938 году? Кто еще проходил по делу? Обстоятельства? Имя следователя? Даты? Где содержались? Сокамерники?»

Шмулевичу, знакомому с внутренней чекистской кухней не понаслышке, а самым непосредственным образом, всё стало понятно до хрустальной прозрачности. Дела, по одному из которых он проходил, всегда были совершенно секретны. Утечка крайне маловероятна, да и какому иностранному шпиону придет в голову ворошить архивы в поисках следственных дел (каких тогда были тысячи!) ради того, чтобы прикинуться безвестным Семеном Шмулевичем?

Работа у товарищей поставлена грамотно: никто, кроме самого комиссара, не в состоянии подробно рассказать о его далеко не самых приятных приключениях в 1938-39 годах, когда новый нарком НКВД Берия устроил форменный разгром ежовских кадров. Что называется, «под раздачу» попал и Шмулевич, хотя причислить его к ежовцам было затруднительно: с 1936 года он трудился по линии Отдела охраны ГУГБ, приглядывая за иностранным дипкорпусом и консульствами в Ленинграде, отчего бурные события Великой Чистки коснулись Семена Эфраимовича лишь краешком.