"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - "Amazerak" - Страница 493

Кажется, я что-то произнес вслух, потому что Стефан изрёк, что не видит в прозорливости императора ничего невозможного. Как и праведникам, помазаннику Божию дано зреть гораздо более того, что мыслит простой смертный. Мне пришлось решительно возразить, что этому должно найтись объяснение сугубо из разряда ratio.

– Многие преподобные обладают даром предвидения, – рек он.

– Я наслышан о старце Серафиме из Сарова. Утверждают, что он прозревает не только будущее, но и настоящее, что особенно изумляет посетителей. Но всё моё уважение к властям не позволяет мне видеть в государе Николае Павловиче святого, – парировал я.

– Впрочем, это неважно, – подвёл итог Стефан. – Любой факт или действие может иметь множество объяснений, как и некоторое следствие являет сумму многих разрозненных и на первый взгляд не связанных причин.

– В основе научного метода познания вселенской правды лежит эмпирика – подчинение воображения наблюдению, – объявил я всегдашнюю свою позицию.

– Правду не следует путать с истиной. Правда лежит в области морали, она очевидна и неизменна, истина же, обыкновенно временная, может исчисляться и математически и политически. Очередная экономическая или торговая истина приводит лишь к разобщению, разорению, войнам, погибели.

– Древо познания, – я повернулся к нему, уперев спину в тугую упругость леера. – Его проклятье.

Он грустно согласился с бесспорностью такого посыла. Я фальшиво посетовал, что его, увы, нечем заменить, посему приходится идти раз данной дорогой, но здесь он запротестовал, приведя мнение Бэкона, согласно коему познание добра и зла запрещено, ибо завещано Богом в Писании, прочее же постижение вещей открыто для разума, а потому познание возможно заменить правдой веры. Но тут уж воспротивился я:

– Веру нельзя проверить. Да и зачем бы?

– Она даёт точку опоры, твёрдый фундамент, систему аксиом наподобие постулатов Евклида, от которой можно вести поиск нового, но к которому всегда можно вернуться для сверки. Страшен отрыв от веры, ибо он грозит лишь путешествием от одних сведений к другим.

– Дурно это или хорошо, но не так ли накапливаются все знания? – спросил я.

– Сведения не следует путать со знаниями, особенно тому, кто имеет целью собирать первые.

– Второго нет без первого, – усмехнулся я. – Хотя бы по праву арифметики.

– Тут важно уяснить отличия одного от другого. Сведения – кирпичи, знания – башня. И если для первого не нужно веры, как кирпичнику понимания замысла зодчего, то для второго она непременна, как точный расчёт архитектору. Наука – не напоминает ли вам столпотворение? Как и пресловутая башня, она уже приблизилась к небесам и бросает вызов Создателю не тем, что соревнуется с ним, а тем, что хладнокровно не замечает его. К сожалению, мне часто приходится наблюдать, как осенённое модой новое слепое вавилонское нагромождение, каждый последующий этаж которого имеет опорой лишь предшествующий, почитаемый за истину, рушится из-за того, что строители сочли истиной чьё-то частное заблуждение, а, не имея твёрдого фундамента веры, не позаботились о проверке ошибочно выстроенного этажа. И в конечном итоге умение вести операции по векселям и закладным ценится выше простых добродетелей. Сведения путают, отрицают друг друга, их релятивизм сводит на нет возможную ценность. Слишком часто мы отбрасываем зёрна, оставаясь с плевелами. И столп знаний рухнет, потому что упорно строится вершиной вниз. Строители её уже не имеют возможности зреть корень, и основанием полагают лишь один-единственный видимый ими слой, уложенный предшественниками, находившимися в сходном положении. Вспомните, Алексей Петрович, когда вы начинаете вникать во что-то совсем для вас новое, не чувствуете ли вы себя подвешенным в воздухе, ошеломлённым или, паче того, одураченным? Вам необходим сторонний совет или сравнение с уже известным набором знаний.

Я не мог не согласиться внутренне с его рассуждением, особенно после знакомства с некоторой частью коллекции Прозоровского, но и не хотел остановиться, чтобы поразмыслить над этим.

– Любой учёный с великой осторожностью использует вчерашние достижения коллег.

– Часто лишь из высокомерия. А достижения те – нередко лишь мнения. Здание может строиться и таким прихотливым способом. Но чем выше, тем больше возможность потерять устойчивость и опрокинуть его одним-единственным кирпичом, нарушающим общее равновесие.

– Люди науки тщательно всё проверяют, прежде чем укладывать новый слой.

– Могу допустить, что они поверяют его, осматривая тот, на котором стоят сами, но не тот, на котором зиждется вся башня. И отбрасывают то, что может опасно накренить здание.

– Разумеется, так и должно поступать… Постойте, что вы имеете в виду? – спохватился я, ощутив подвох в его безупречной логике.

– Сведения, друг мой! – обрадовался он. – Пора вернуться от образов к предметам. Вы ведь отчётливо видите со стороны, как непрочно такое построение. Единственный факт способен обрушить его. Посему – он часто отбрасывается.

– Истинный учёный не совершит такого! – с жаром воскликнул я.

– Ужели? – улыбнулся он. – Вы же отвергли находку князя Прозоровского с порога. Знаете, почему? Она обрушивала сложившиеся в вашем мировоззрении представления. Этот неровный камешек оказался лишним, потому что не сочетался с идеальным сопряжением граней подогнанных друг к другу идей. Кстати, почему они так удобно ложатся? Может, их природа вовсе не такова, но люди подточили их, чтобы укрепить в кладку, продиктованную своими мыслями, вместо идей Творца?

Я до боли закусил губу изнутри, кровь бросилась мне в лицо. Обида от недоверия ко мне, в то время как я поведал искренне то, что утаил даже от своего Общества, тронула меня пуще всего. И ведь я чувствовал его правоту. Он ловко и жестоко подвёл меня под самое страшное обвинение, которое сам я мысленно не раз бросал другим: обвинение в упрямой предвзятости, губящей нашу науку.

– Это не научный факт, а… – я с трудом подбирал слово, – profanatio! Низвращение! Даже если это не мистификация, то – ошибка. Убеждён, что все можно объяснить без привлечения оккультизма, который, увы, слишком глубоко пустил корни среди нынешней высшей знати. Государь наш, в противоположность прежнему, бьётся против этого ужасного явления, однако привлекает к разоблачениям не столько университетских светил, сколько жандармов. Философский принцип, именуемый «лезвием Оккама» требует не множить сущностей без необходимости. Прозоровский же грубо посягнул на него. – Стефан чуть пожал плечами, показывая, что он не вполне разделяет моё мнение насчёт князя. – Дайте мне только время, и если Александр Николаевич не одумается сам, то я по возвращении разоблачу его твёрдыми фактами, а не одними лишь догматами моего научного credo.

– Не принимайте близко к сердцу, дорогой Алексей Петрович, – попросил Стефан, виновато растягивая губы, очевидно не ожидавший угодить под бурю моих объяснений. – Я ведь вовсе не придерживаюсь в нашем философском споре противной вам стороны, а просто умышленно ставлю вопросы неудобным боком, чтобы поупражняться в рассуждениях с вами вместе. Мораль и духовное падение – вот что заботит меня на самом деле, иначе ехал бы я не в Иерусалим, а в Оксфорд. В наш век, когда нам стоит столько труда решиться верить в Бога, я вижу страшное смятение умов, оторвавшихся от заветов. И предвосхищаю грядущую смуту душ человеческих. Внемли, когда в умствованиях, когда в суждениях о вещах нравственных и духовных начинается ферментация.

Я рад был и сам изменить течение нашей беседы. Мне требовалось время на осознание, чтобы приготовить ответ, достойный вызова. Воображение моё воздвигало колосс Вавилонской башни в образе перевёрнутого конуса. Я прогнал от себя эту мысль. Но почему ведёт он разговор таким странным маршрутом, путеводную нить от которого держит сам, и никак не позволяет мне подвергнуть его анализу логикой? Человек, без сомнения, не рядовой, из самого высшего общества он обладал умом живейшим из всех, с кем покинул я столицу, но что ему нужно от меня, что так тщательно подходит он к выбору предметов для расспросов? Он словно швырял камешки в разные части моего разума, чтобы почувствовать по их звукам быстроту или слабость течения моих мыслей. Зачем однако это понадобилось ему – я не знал и, признаться, не имел цели выяснять.