"Фантастика 2023-163". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - "Amazerak" - Страница 514

А ещё спустя дня два одетый чуть не бедуином Артамонов взбежал ко мне, не на шутку встревоженный, и сообщил, что видел Россетти на пороге французского консульства. Я спросил о его решении, и по замешательству понял, что он боится идти на окончательный разрыв. Он просил совета, я воздержался, поскольку считал общение с людьми круга Этьена Голуа опасным до крайней степени, и соратники его, коих никто из нас и в глаза не видел, уже могли следить за нами, оставаясь незамеченными. Исчезновение хотя бы на время я счёл благом, но бегство считал ниже своего достоинства. Прохора послали на базар выбрать хорошее ружьё и добавить к имевшимся запасам пуль. В остальном мы лишь больше поспешали с приготовлениями и сборами, а Владимир покинул свою квартиру, и две или три последних ночи провёл неизвестно где, из чего я сделал вывод, что страх его совсем не напускной.

Вечером ко мне постучался Беранже, и я вынужденно впустил его. За недостатком места в комнате, заставленной всяким дорожным скарбом, мы расположились на террасе, и я посетовал, что не могу угостить его вином. Он столь же едко вторил мне, что сожалеет, что не нанёс визит раньше, ибо вернулся только сейчас. Это показалось мне более чем странным.

– Скоро же вы обернулись, – сказал я.

– Я успел даже заглянуть в Константинополь! – ответил он не без гордости, и в свой черёд спросил: – Да и вы, как я погляжу, не сидите на месте.

– О, да! – воскликнул я, сколь мог приветливее.

– Уезжаете?

– Да, – кивнул я и замолчал, не мигая, глядя на него.

– Надолго? – вопросил он спустя некоторое время, не дождавшись моего продолжения.

– В моих делах ничего не известно наверное, – развёл я руки и улыбнулся губами.

Я сразу же пожалел о своём многословии, мне следовало продолжать избранную ранее манеру и дальше. Всё время разговора Беранже нервно стискивал ладони, и мне казалось, что одна его рука сдерживает другую с тем, чтобы обе они не вцепились мне в горло.

– Куда же следуете? – едва сдерживая крупную дрожь, процедил он.

Я не сомневался, что от консула в Дамаске у него имеется донесение на мой счёт, ибо довольно тесная дружба всех европейцев в Леванте имеет некоторые известные пределы, и все следят за остальными, утоляя любопытство не из одних лишь досужих сплетен.

– В Сидон, – ответил я и тут же добавил: – Нет, в Адану. Простите, лучше – в Дамаск. Свобода выбора так велика, а цели столь заманчивы, что я затрудняюсь с решением.

После такого отпора он обязан был покинуть меня, но нечто важнейшее этого – то, ради чего он явился, заставляло его проглотить пилюлю.

– В сказках «Тысячи и одной ночи» есть персонаж, отправившийся на все четыре стороны. Не опасаетесь повторить его участь?

– Судите сами, – ответил я спокойно на его выпад, продиктованной попыткой заставить меня приоткрыться. – Чего бы мне опасаться севера, откуда я родом? Туда всего неудержимей рвётся моя душа. В отличие от юга, куда, к теплу стремится моё тело. На Востоке я и так сейчас нахожусь, а на западе – нежность вашей дружбы, господин полковник. А почему вы вдруг вспомнили сказки?

Неожиданно он сменил выражение на улыбку и вытащил из кармана прелестную куклу арабской работы, изображавшую Ала-ад-Дина.

– Мы здесь собираемся ставить любительский спектакль марионеток, хотел пригласить вас… Впрочем, раз вы не участвуете, тогда примите просто как подарок. – Он надел на пальцы петли и подёргал рукой фигурки. – Как забавно, не правда ли? Если бы он хотел подать мне сигнал, как бы он мог это сделать? Поднять руку к небесам – ничтожно, нить провиснет, и божок, играющий им, ничего не узнает. Остаётся дёрнуть вниз, туда, где как кажется многим, располагается ад. Иногда я думаю, не в этом ли весь грех Адама? Достучаться до небес он не сумел, дёрнул посильнее вниз и оборвал все нити разом. Мир в ад не рухнул, а вот человек – не сорвался ли! Оставляю вам на раздумья. Собственно, я к вам по делу, – усмехнулся он и вынул из кармана пакет, в котором я обнаружил новый фирман на своё имя, ещё сильнее расширявший мои полномочия, за что с неохотой откланялся в его адрес. – Какую бы сторону на земле султана вы ни выбрали, фирман сей сможет охранить вас. Но важно и другое – чью сторону вы изберёте.

– Общество моё обеспечивает меня жалованием и прочим необходимым.

– Не этим ли? Оттуда у вас эта копия? – он извлёк искажённый список скрижали, некогда данный ему мной.

Я пожал плечами и молча повернулся, чуть разведя руки, обратив его внимание в комнату, заваленную стопками рукописей и кучами свитков. Он едва кивнул, но пожелал уточнить, где находится оригинал, ибо, по его мнению, снимавший копию мог ошибиться.

– Оригинал представлял собой камень, – ответил я.

– Вы лично обследовали его?

– Разумеется.

– Держали в руках? Или созерцали в витрине музея? – И поскольку я молча нахмурился, он предпочёл объяснить свою настойчивость: – Переписчик или… художник невольно мог допустить неточность. Могу ли я взглянуть на него? – он упёр взгляд в пол.

– Увы.

Он прошёлся взад и вперёд, прежде чем, отвернувшись, выдавить нелёгкое:

– Почему же?

– Неимением оного.

– Вы говорите о камне, а я о художнике, – выдал он.

– В таком случае вы на него уже смотрите, – отчеканил я без промедления, хотя он озадачил меня не на шутку.

– Это несущественно, – ледяным тоном ответил он. – Я хочу знать вот что: зачем вы дали мне эту копию, в то время как являетесь обладателем сотен других источников – и подлинных? Не для того же, чтобы я помог вам получить некую награду того Общества, от которого и без того получаете немалые средства?

– Чистый интерес. Только её я не смог разгадать. Ведь вы тоже! Я благодарен вам за попытку, но один мой друг в России уже близок к прочтению эпиграфа.

Я поднялся. Тон мой и весь вид говорили о конце разговора.

– Его ждёт сходное с моим разочарование, – уверенно заявил Беранже. – Если только…

– В свою очередь поинтересуюсь, по какой причине вы так заинтересовались ею, в то время как у вас такое множество иных дел в Смирне, Константинополе и здесь? – прервал я его, желая, чтобы он оставил свою мысль при себе.

– …если только ваш друг не владеет оригиналом, – склонив голову, выждал он и закончил твёрдо. – Благодарю, что напомнили о мне о моих делах, господин Рытин. В самом деле, я спешу. А на ваш праздный вопрос отвечу вашими же словами, вкладывая в них тот же смысл: чистый интерес. Мне доставляют удовольствие загадки древних языков. Самых древних. К несчастью, эту невозможно разгадать без камня, с которого вы сделали, с умыслом или без оного, не вполне точную зарисовку.

Мы раскланялись, притворно пообещав друг другу помощь в следствии.

Почти половину ночи я размышлял, и так и не понял, почему мне не даёт покоя его фраза: «Переписчик или художник невольно мог допустить неточность». Так и эдак пытался связать я Беранже и Артамонова, но не сложил.

Перед самым отправлением Прохор сообщил мне, что в городе появился и Голуа. Только совсем бесшабашный ум мог увидеть в этом случайное совпадение. Выходило, что он каким-то способом освободился из тюрьмы, но попадал ли он туда, или Прохор всё выдумал? Так или иначе, я не испытывал никакого желания встречаться с ним. Самые дурные предчувствия мои в отношении этого негодяя не развеивались и ветрами разделявших нас доселе морей, но я не находил причины, по которой мне следовало объясняться немедленно. Отправление в Дамаск оказалось кстати. У нас имелся выбор: путешествовать с караваном считалось безопаснее, но мы все, посовещавшись, единогласно избрали большую свободу для недолгого пути, да и ближайший большой караван собирался только через неделю. Наняв проводника из тех людей, что часто выполняли поручения консулов, мы покинули город по южной дороге, но вёрстах в десяти свернули на восток и вскоре выбрались на добротный тракт.

Владимир, впрочем, уверял меня, что Голуа заявился в поисках его как отступника. Я возразил: невероятно, ибо Россетти занимается его делом. Он ответил, что всё ещё хуже. Установив точное местонахождение художника, Россетти вызвал Голуа для расправы, ведь сам он не из тех, кто лично обагряет руки. Как ни верти, я чувствовал себя неуютно, потому что ничего уже не понимал. Меня не покидало чувство, что после очередной встречи с Этьеном живым уйдёт лишь один из нас. Или того меньше.