Порочное обещание (ЛП) - Джеймс М. Р. - Страница 42

— Тогда почему ты в полутора кварталах от "Витто", как будто кого-то ждешь? Может быть, ты ждешь, что Ана придет за тобой и увезет тебя прочь? Или поймаешь такси? — Его лицо как гранит, твердое и покрытое холодными морщинами, от которых я чувствую, что меня вот-вот вырвет. Он выглядит разъяренным. — Я говорил тебе, что произойдет, если ты попытаешься уйти.

— Я не… клянусь…

— Пошли. — Рука Луки протягивается, хватая меня за локоть. — Мы уходим, сейчас же. Я уже извинился перед всеми остальными.

— Подожди, куда мы идем? — Я упираюсь пятками, когда он начинает тащить меня прочь от здания. — Куда ты меня ведешь? — У меня внезапно возникают видения окровавленных подвалов и холодных складов в доках, где бы он и подобные ему люди ни творили те ужасные вещи, которые они совершают. Он действительно собирается убить меня из-за того, что я вышла на короткую прогулку?

Лука поворачивается ко мне, его лицо вырисовывается в свете уличных фонарей. Даже его глаза выглядят темными, злыми и полными кипящего разочарования.

— Мы едем домой, — холодно говорит он. А затем он тянет меня вперед, к обочине, где ждет его водитель.

ЛУКА

Я не могу вспомнить, когда в последний раз я был так зол на кого-либо. София, похоже, не понимает, на какой хрупкой ниточке висит ее жизнь, что я единственный, кто сохраняет эту тему нетронутой, и как сильно Дон Росси хотел бы получить повод прекратить всю эту дорогостоящую возню и просто убить ее.

Пуля дешевле обручального кольца. А развод будет стоить ей жизни.

Это было последнее, что он сказал мне на той встрече, когда я солгал ему о девственности Софии. И теперь мне блядь все надоело. Я провел последнюю неделю, спасая ее, защищая ее, лгал ради нее и шел на брак, которого я для себя не хочу, а теперь она так запутала меня, что я даже не могу нормально потрахаться, чтобы развеяться. Мои яйца и мой мозг кипят от разочарования, и сейчас мне приходится иметь дело с ее исчезновением посреди нашего гребаного предсвадебного ужина, на котором присутствуют все члены моей семьи и семьи Дона Росси, члены самого высокого ранга, что приводит к вопросам о том, куда подевалась моя прекрасная будущая жена, которая ставит меня в неловкое положение перед всеми.

Терпение лопнуло. Сегодня вечером она собирается научиться, как себя вести, понять наконец, как настоящая жена мафиози ведет себя на публике, и в какой опасности она на самом деле находится.

София не произносит ни слова за всю обратную дорогу до моей квартиры. Она остается в дальнем конце лимузина, обхватив себя руками, и, честно говоря, мне все равно. Я пытался дать ей пространство, я пытался максимально потакать ее эмоциям, и теперь ей нужно понять, раз и навсегда, что всему, что она знала раньше, пришел конец. От этого зависит ее жизнь. И я не могу допустить, чтобы Дон поверил, что я не могу контролировать свою жену.

— Вон. — Холодно говорю я, как только машина заезжает на парковку. Я даже не жду, пока мой водитель обойдет машину и откроет дверь. Я открываю ее сам, ожидая, пока София посмотрит на меня снизу вверх с намеком на вызов в ее прекрасных темных глазах.

— Лука я…

— Вон отсюда! — Я чувствую, как нить моего контроля начинает ослабевать.

Она выбирается из машины, слегка побледнев, пока ждет, когда я направлюсь к лифту. Вопреки тому, во что, я уверен, она верит, мне не нравится повышать голос. Мне не нравится мысль о том, что моя жена боится меня. Честно говоря, я не уверен, какие эмоции я хотел бы, чтобы она испытывала по отношению ко мне, возможно, двойственное повиновение. Если бы мы могли добраться до этого к концу вечера, у меня было бы искушение начать петь припев "аллилуйя".

Подъем на лифте тоже проходит в тишине. София не произносит ни единого слова, пока мы не заходим в пентхаус и в гостиной мягко не зажигается свет.

— Ты обещал, — обвиняющим тоном говорит она.

Я скрещиваю руки на груди, глядя на нее с остатками своего терпения.

— Что именно обещал, София?

— Ты обещал больше не поднимать на меня руку! — Она прикусывает нижнюю губу, ее глаза расширяются. — Ты солгал мне.

— Ты обещала не пытаться убежать. Не уходить. Повиноваться мне…

— Я никогда не обещала повиновение!

— Что ж, ты собираешься сделать это сегодня вечером. Ты узнаешь, София, что здесь все под контролем у меня. Не у тебя.

Она смотрит на меня, в ее глазах все еще горит тот огонь, который я начинаю так хорошо узнавать. Это заводит меня больше, чем я хочу признать.

— Ты собираешься дойти до спальни пешком сама или мне придется нести тебя на руках?

Ее глаза становятся еще шире на ее нежном лице.

— Ты обещал… — выпаливает она, и я холодно улыбаюсь ей.

— Ты уже нарушила часть своего соглашения, София. И не утруждай себя повторением того, что ты не убегала. Возможно, ты этого не планировала, и, возможно, ты даже не хотела, но какая-то часть тебя все же пыталась убежать.

— Я была напугана, и…

— Мне все равно. — Мой голос звучит настолько ровно и бесцветно, насколько я могу. — И я задал тебе вопрос.

Последнее, чего я хочу, это чтобы она увидела, как она влияет на меня. Как сильно я хочу ее прямо сейчас, как нелепо, глупо возбуждает ее неповиновение. Последняя гребаная вещь в мире, которая мне сейчас нужна, это чтобы София знала, что у нее есть такое преимущество.

— Я не пойду в твою спальню. — Она проглатывает каждое слово, как будто это отдельное предложение, пристально глядя на меня, несмотря на ее очевидную неуверенность в том, что произойдет дальше.

Я холодно улыбаюсь ей.

— Не волнуйся. Тебе не придется.

Она моргает, глядя на меня, как будто не совсем уверена, что я имею в виду, и прежде чем она успевает открыть рот, чтобы выпалить в мой адрес какое-то другое утверждение, я пересекаю пространство между нами, отбрасывая всякую сдержанность на ветер. Я тянусь к моей прекрасной, упрямой, безрассудной, приводящей в бешенство невесте, хватаю ее за плечи, притягиваю к себе и целую со всей силой и страстью, которые я не смогу вложить в завтрашний поцелуй у алтаря.

И Боже, это так чертовски приятно.

Ее тело прижимается к моему всего на мгновение, прежде чем у ее мыслей появляется шанс наверстать упущенное, и ее губы такие мягкие. Они погружаются в мои, полные и теплые, и в тот момент, когда я прижимаю ее к себе, мой член становится чертовски твердым, моя эрекция бушует в пределах моего костюма, пока я борюсь с желанием взять ее прямо здесь и сейчас.

Моя рука скользит вверх по ее волосам, выдергивая шпильки, которые удерживают их наверху, и ее теперь уже темные локоны рассыпаются вокруг ее лица в виде копны мягких надушенных волос, которые заставляют меня застонать у ее рта, когда я чувствую, как они выскальзывают у меня из пальцев. Я провожу языком по ее губам, приоткрывая ее рот, когда хватаюсь за ее затылок, желая попробовать ее на вкус, почувствовать тепло ее языка напротив моего, вдохнуть ее…

— Блядь! — Я дергаюсь назад, когда чувствую острую боль от того, что ее зубы снова впиваются в мою губу, и я смотрю на нее сверху вниз, кипя от сдерживаемого гнева и возбуждения.

По крайней мере, она больше не дает мне пощечин. Но она смотрит на меня своими вызывающими глазами, почему-то более красивая, чем когда-либо, с губами, слегка припухшими и розовыми от моего поцелуя, с мягкими каштановыми волосами, разметавшимися по лицу, и в этот момент я не могу вспомнить, чтобы когда-либо хотел обладать чем-то большим.

София моя. Моя жена. Моя невеста. Она блядь вся моя. Моя.

Моя рука обнимает ее за талию, все еще прижимая ее к себе. Она не борется, но я чувствую, как она напряжена; от страха, или гнева, или желания, или, возможно, от всего вместе.

— Ты обещал, — снова шипит она, и я смотрю на нее сверху вниз, мой рот кривится от удовольствия.

— Я не собираюсь трахать тебя сегодня вечером, София. Твоя драгоценная девственность в безопасности. В конце концов, даже если бы я планировал воспользоваться этим, я бы не отказал себе в удовольствии сделать это в нашу первую брачную ночь. Я даже не собираюсь доставлять себе удовольствие раздевать тебя догола, чтобы до завтра посмотреть, что я купил.