Нарушенное обещание (ЛП) - Джеймс М. Р. - Страница 16

— Хорошо. — Огрызаюсь я. — Я поднимусь.

— Мудрый выбор. — Лука отворачивается от меня, направляясь к бару. — Надень что-нибудь поприличнее. Может быть, одну из тех маленьких ночных рубашек из твоего шкафа.

Мой желудок снова сжимается.

— Ты сказал, что не хочешь заниматься со мной сексом.

— Я ничего об этом не говорил. — Раздается звон льда в стакане. — Иди наверх, София. Мне нужно немного побыть одному.

Что-то в его голосе подсказывает мне не настаивать на этом дальше. Я разворачиваюсь на каблуках, убегая к лестнице и мгновенной безопасности его спальни. Но это ненадолго будет безопасно. Я не перенесла нижнее белье из своего шкафа в комнату Луки, с чего бы мне это делать? Он сделал вид, что не хочет иметь со мной ничего общего в сексуальном плане, и я не хочу его, я не хочу, действительно не хочу, так что нет причин. Я планировала надевать в постель самые непривлекательные вещи, какие только возможно, до тех пор, пока мне придется делить ее с ним: самые большие футболки, которые я смогу найти, самые безвкусные бабушкины трусики, какие только смогу найти. К сожалению, на самом деле у меня нет ничего подобного. Моей обычной ночной одеждой в моей старой квартире была майка и мои обычные хлопчатобумажные шорты для мальчиков или футболка немного большего размера. Ничего такого, что кричало бы о сексуальности. На самом деле, я рискну предположить, что многие мужчины, вероятно, сочли бы то, что я обычно надеваю в постель, милым, если не эротичным.

Но я не хочу, чтобы Лука думал, что я симпатичная. Или сексуальная. Я хочу… Я не знаю, чего я хочу. Я все еще обдумываю это, когда дверь спальни открывается, и он входит с недопитым стаканом виски в руке.

— Ты ослушалась меня, — холодно говорит он, его взгляд скользит по моему все еще одетому телу.

— Я думала, это было предложение, — вызывающе парирую я. — Ты сказал надеть что-нибудь красивое. Так получилось, что я думаю, что это красиво.

В глазах Луки появляется предупреждающий блеск, когда он оценивающе смотрит на меня, допивая остатки виски. Не говоря больше ни слова, он крадется ко мне, останавливаясь на расстоянии вытянутой руки, когда он смотрит вниз.

— Я не думаю, что это вообще красиво.

У меня даже нет возможности вздохнуть, не говоря уже о том, чтобы ответить, прежде чем он наклоняется и хватает за вырез моей рубашки. Это белая рубашка на пуговицах без рукавов, и когда Лука дергает вниз, пуговицы разлетаются, когда рубашка разрывается. Я слышу, как несколько пуль ударяются о стены, пролетая через комнату, и Лука смотрит вниз на мое декольте в тонком бюстгальтере с полукруглыми чашечками под ним.

Теперь он дышит тяжелее, и если бы я посмотрела вниз, думаю, я бы увидела, что у него уже встал. От этой мысли по моей коже пробегает еще один электрический разряд, воспоминания о нем в нашу брачную ночь возвращаются слишком живо: мускулистая рябь его пресса, толстая твердая колонна его эрекции. Я пытаюсь дышать, но не могу, потому что глаза Луки прикованы к моим, и в них есть что-то настолько темное, что я не могу даже представить, что будет дальше.

Однако у меня такое чувство, что я вот-вот узнаю.

— Скажи мне, — говорит Лука, его голос глубже, чем обычно, почти рычание. — Что еще ты делала, пока меня не было?

По моей коже начинает разливаться румянец. Он знает. Каким-то образом он должен знать, я пытаюсь представить, как я оправдываюсь, рассказывая ему, что я натворила. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы сказать своему мужу, что я играла сама с собой, на открытом месте, где мог видеть любой, кто вошел, где мог видеть тот, кто наблюдал за камерами. Я представляю, как Лука спрашивает меня, о чем я думала, расспрашивает меня дальше, и я даже представить себе не могу, как я начинаю это объяснять. Это было уже так далеко за пределами всего, что я когда-либо делала, и действительно признавать это вслух…

Я не могу.

— Ничего, — шепчу я тихим голосом и вижу, как глаза Луки мрачно блестят.

— Ложь номер три, — бормочет он.

Он протягивает руку, его пальцы пробегают вниз по моей груди и между грудей, и я резко втягиваю воздух от его прикосновения. Это самое нежное, что он когда-либо делал, кончики его пальцев скользят по моей коже и скользят по верхнему изгибу моей груди, и я так увлечена этим, что даже не замечаю, как он расстегивает свой ремень. Пока одним быстрым движением он не обхватывает свободной рукой мою талию и не толкает меня обратно на кровать.

Прежде чем я успеваю пошевелиться, Лука оказывается на кровати, нависает надо мной, хватает мои запястья и дергает их над моей головой. Воспоминание о той первой ночи в квартире возвращается ко мне в порыве: он прижимает мои руки за моей головой к двери, впервые целует меня, его губы горячие и настойчивые прижимаются к моим…

Что-то давит на мои запястья, что-то сильно стягивает, и я осознаю со смешанным чувством возбуждения и страха, что Лука связал мои руки ремнем. У него кожаное изголовье кровати, поэтому он не может привязать меня к нему, но я все равно мало что могу сделать, даже если закину руки за голову. И Лука слишком близко ко мне для этого, его колени по обе стороны от моих бедер, когда он ставит меня на место, его лицо нависает над моим. На мгновение, с чувством тошнотворного ужаса внизу живота, я вспоминаю гостиничный номер, в котором проснулась. Но я была привязана к той кровати, связанная чем-то вроде застежки-молнии, а не кожаным ремнем. Это не кожаный ремень моего мужа, и даже несмотря на то, что я противоречива по поводу Луки, я не могу отрицать, что это другое.

Мое тело, конечно, не такое.

Я ненавижу его. Я уверена в этом. Я могла бы перечислить так много причин, почему. Принудительный брак, лишение меня девственности, все способы, которыми он нарушил свое слово, домашнее задание, которое он дал мне сегодня, то, как он, по-видимому, хочет оттолкнуть меня в сторону, пока ему не станет удобно иметь со мной дело. То, как он относится ко мне, как к раздражению, как к обузе, за исключением таких моментов, как этот.

Когда я вижу, как мой муж теряет свой тщательно отточенный контроль, эти моменты должны быть самыми ужасающими. И в некотором смысле так оно и есть. Но я также полностью, бесспорно, возбуждена. Я чувствую это, насколько я горячая, влажная и нуждающаяся, моя киска ноет, и одна мысль об этом слове заставляет меня снова вспыхнуть.

— Я знаю, что ты сделала, София. — Голос Луки скользит по мне, как шелк, окружая меня, как густой дым, темный и соблазнительный. — Я видел запись с камер видеонаблюдения. Ты не думала, что я посмотрю их, прежде чем сообщить тебе, что я дома? Ты не думала, что я хотел знать, чем занималась моя жена, пока меня не было?

Он тянется к пуговице моих джинсов, и я пытаюсь увернуться от него. Моя рубашка все еще расстегнута, грудь прикрыта лифчиком, и Лука хмурится, глядя на мое декольте.

— Так не пойдет, — говорит он, прижимая палец между моих грудей. — Ты была непослушной девочкой, София. Шлюхой. Раздвигала ноги так, чтобы их мог видеть каждый, прикасалась к себе, доводила себя до оргазма. Мои охранники просматривают эти записи, если думают, что могло произойти что-то, о чем мне нужно рассказать. Иногда они даже следят за камерами. Ты поэтому это сделала?

Он лезет в ящик рядом с кроватью, и я слышу звук чего-то вытаскиваемого, хотя не осмеливаюсь повернуть голову, чтобы посмотреть. У меня кровь стынет в жилах, когда я смотрю на него в тусклом свете спальни, когда его рука появляется в поле зрения, и я вижу нож, вероятно, тот же нож, которым он порезал мое бедро в нашу первую брачную ночь.

— Ты надеялась, что мои охранники наблюдали? Ты надеялась, что один из них дрочил, видя твою киску на виду? Это был твой способ отомстить мне?

— Нет! — В моем тоне сквозящий ужас, и на минуту я забываю обо всем, кроме убеждения его, что это абсолютно не так. — Нет, Лука, я никогда даже не думала…

— Ты не думала, что кто-нибудь смотрит? — Нож опускается, и я извиваюсь под ним, все мое возбуждение уходит в холодном ужасе. Он не может быть злым, не после всего, что он сделал, чтобы спасти меня, нет, он не может…