Хозяйка Империи - Вурц Дженни - Страница 142

Остановившись перед Марой в угрожающей позе, он потребовал:

- Дай мне твой талисман.

Мара протянула ему дар Гиттании, уверенная, что не могла бы поступить иначе, даже если бы захотела. В голосе чо-джайна таилась колдовская сила, которая подавляла в зародыше любой протест.

Маг выхватил волшебный камень, едва коснувшись при этом руки властительницы. Она приготовилась воззвать к нему о справедливости, но не успела произнести ни звука: ослепительная вспышка пламени лишила ее дара речи. Свет окутывал ее словно плотная оболочка, не позволяющая ни охнуть, ни вздохнуть; и к тому моменту, когда чувства вернулись к ней после магического беспамятства, палата под куполом, где заседали судьи, исчезла, словно ее никогда и не было. Она обнаружила, что вновь находится в шестиугольной камере без окон и дверей, как раньше, но теперь по полу были разбросаны цветные подушки и пара спальных циновок цуранского образца. На ближайшей из них скорчился Люджан, подложив руки под голову; его лицо выражало полнейшее отчаяние.

При появлении хозяйки он вскочил на ноги и по-воински отсалютовал. Осанка его была безупречна, но в глазах застыла безнадежность.

- Ты слышала, что они собираются с нами сделать? - спросил он с плохо сдерживаемой яростью.

Властительница вздохнула, слишком подавленная, чтобы вымолвить хоть слово; ей все еще не хотелось верить, что она проделала весь этот долгий путь лишь затем, чтобы в конце концов смириться со столь несправедливой судьбой.

- Они спрашивали тебя о последней воле, прежде чем прочесть приговор? - спросил Люджан.

Мара молча кивнула; но в метаниях между безнадежностью и горем она цеплялась за единственную мелочь, которая могла принести утешение: чо-джайны из Чаккахи не огласили ее приговор. Каким-то образом получилось, что талисман и неожиданное возвращение мага нарушили формальную процедуру суда.

Не желая возлагать слишком большие надежды на это незначительное отклонение от ритуала, Мара завела разговор:

- О чем ты попросил вместо последней воли?

Люджан ответил иронической улыбкой. С таким видом, как будто ничего плохого не происходит, он протянул руку и помог Маре расположиться поудобней.

- Я не просил, - сообщил он. - Я потребовал. Я воспользовался правом воина, осужденного на казнь за преступления его господина, и потребовал для себя смерти в поединке.

У Мары брови полезли на лоб. Такое развитие событий вряд ли было случайным. Право на смерть в поединке - это был цуранский обычай! С чего бы стали эти чо-джайны из Чаккахи отдавать дань уважения чужой традиции?

- И трибунал, который тебя судил, согласился исполнить это требование?

Люджан ухмыльнулся:

- По крайней мере, у меня будет возможность раскрошить чей-нибудь хитиновый панцирь, прежде чем они получат мою голову!

Мара подавила неуместный приступ истерического смеха.

- И кого же избрали чо-джайны Чаккахи на роль твоего противника?

Люджан пожал плечами:

- Какая разница? Все их воины выглядят одинаково; вероятно, их коллективный разум обеспечивает им и одинаковое мастерство. Единственное удовлетворение, которое я могу получить, состоит в том, что меня разрубят на куски в бою, прежде чем их палач получит возможность отрубить мне голову! - Он коротко хохотнул, но в этом смехе было больше горечи, чем веселья. - Если такая смерть может считаться достойной воина, то мне и не нужно другой награды, кроме этого признания и победных гимнов, которыми будет встречено мое прибытие в чертоги Туракаму.

Он замолчал, словно в глубоком раздумье.

Мара договорила за него:

- Но твои понятия о чести изменились. Теперь смерть воина кажется тебе бессмысленной по сравнению с возможностями, которые дарует жизнь.

Люджан устремил на хозяйку измученный взгляд:

- Я не могу выразить это так же точно, но, пожалуй, да. Кевин из Занна открыл мне глаза на первопричины и побуждения, которые невозможно понять, следуя цуранскому образу мыслей. Я видел, что ты осмеливаешься отрицать самые важные устои нашего мира, а это не под силу никому из мужчин-правителей, ибо они побоятся оказаться смешными в глазах более высокородных вельмож. Мы изменились, госпожа, и Империя стоит на пороге перемен. - Он медленно обвел глазами камеру. - Я не тревожусь за себя: у меня нет никого, кто будет долго меня оплакивать; все близкие мне люди скоро последуют за мной в царство смерти, если наше дело потерпит крах. - Он покачал головой. - Но меня мучит мысль об утраченной возможности... воплотить то, чему мы научились; я не хочу, чтобы наши озарения погибли вместе с нами.

Мара горячо запротестовала, чтобы спрятать собственный страх:

- Останется Хокану; останутся дети. Они продолжат начатое нами. Они как-то заново откроют то, что раньше открыли мы, и найдут такую дорогу, по которой можно будет пройти, не угодив в западню чо-джайнов. - Она глубоко вздохнула и, глядя на верного соратника, призналась: - Как ни странно, но самое тяжкое мое горе - это горе жены и женщины. Я бесконечно сожалею, что не могу вернуться и помириться с Хокану. Прежде он всегда оставался образцом деликатности и благоразумия; должно быть, есть какая-то важная причина, объясняющая его отношение к Касуме. Может быть, я была к нему несправедлива, когда приписывала ему предубеждение, вовсе не свойственное его натуре. А теперь слишком поздно: все равно ничего уже нельзя поправить. Я должна умереть, так и не задав вопроса, который мог бы восстановить нашу душевную близость. Почему - если я могла бы потом с легкостью выносить другое дитя, мальчика, - Хокану был в таком расстройстве, когда узнал, что его перворожденным ребенком оказалась девочка?

Она с надеждой взглянула Люджану в глаза:

- Военачальник, ты человек, хорошо разбирающийся в тонкостях игры между мужчиной и женщиной; во всяком случае, в этом меня убедили кухонные сплетни. Поварята не устают рассказывать о служанках и красотках из Зыбкой Жизни, которые по тебе сохнут. - Она невесело улыбнулась. - По правде говоря, если верить этим пересудам, таких женщин тьма-тьмущая... - Помолчав, она перешла к тому, что ее волновало: - Так что же ты скажешь, почему могло случиться, что такой мудрый муж, как Хокану, не обрадовался, узнав о рождении здоровой, без единого изъяна девочки?

Взгляд Люджана смягчился; в нем сквозило что-то очень похожее на жалость.

- Госпожа, Хокану не сказал тебе?..

- Не сказал мне... что? - резко спросила Мара. - Я была груба со своим супругом и не выбирала выражений. Я была так глубоко убеждена, что он не прав... и оттолкнула его от себя. Но теперь я жалею о своем жестокосердии. Может быть, Камлио научила меня слушать более внимательно. Чем же я лучше этих чо-джайнов, обитающих на землях Турила, если вынесла приговор своему мужу, даже не выслушав его объяснений?

Несколько мгновений Люджан молча смотрел на нее. Потом, словно приняв какое-то решение, он опустился перед ней на колени.

- Да простят мне боги, - тихо произнес он, - я не вправе нарушать секреты, существующие между властителем и его женой. Но завтра нам суждено умереть, а я всегда оставался твоим верным офицером. Госпожа Мара, я не допущу, чтобы ты ушла из жизни, не получив ответа на свой вопрос. Хокану был сражен горем, но он ни за что не открыл бы его причину, даже если бы ты вернулась и умоляла его раскрыть тайну. Но я-то знаю, какая печаль его гложет. Я был в комнате, когда целитель из храма Хан-тукамы уведомил твоего супруга о том, чего он, по своей доброте, поклялся никогда тебе не сообщать. А правда состояла вот в чем. После того как тебя отравили убийцы из тонга и из-за этого погиб твой нерожденный младенец, тебе было суждено родить еще только одного ребенка. Касума - твое последнее дитя. Хокану хранил секрет; он хотел, чтобы у тебя оставалась надежда на беременность. Дочка для него - радость, не сомневайся в этом, и неоспоримая наследница мантии Шиндзаваи. Но он знает - и это знание угнетает его, - что ты никогда не подаришь ему сына, которого так жаждет его душа.