Избранные циклы фантастических романов. Компляция.Книги 1-22 (СИ) - Измайлова Кира Алиевна - Страница 261

Колдовство никогда не дается просто так, могла бы я сказать. Всегда должно быть какое-то условие: я отдала голос за возможность ходить на двух ногах, и все равно это причиняло мне нешуточную боль. Элиза молчала все время, что плела рубахи для братьев, тоже страдала и едва не угодила на костер. Только вот что-то не давало мне покоя…

Морская ведьма была честна: она предупредила меня, чем обернется мое желание стать человеком. Она взяла большую плату, но выполнила обещанное, а прочее зависело лишь от меня. Но вот Элизе ее фея, кажется, не рассказала, какие подводные камни кроются в спокойных вроде бы волнах…

Эрвин тяжело вздохнул и добавил:

— Видела бы ты ее руки! Сплошная кровавая рана, и хорошо еще, что знатные женщины в той далекой стране непременно носят перчатки, и она могла скрыть шрамы и ожоги. Считается, если девушка или дама в перчатках, значит, она никогда не работала, у нее достаточно слуг, и ей не приходилось утруждаться и марать руки…

«Отчего же тот правитель позарился на немую девушку с неухоженными руками? — удивилась я. — Или это тоже колдовство?»

— Элиза очень красива, — сказал принц в ответ на мой вопросительный взгляд. — Красивее тебя, уж извини. Правда, есть в вас что-то общее… У обеих длинные светлые волосы, только у Элизы они льняные, а у тебя… — Эрвин задумался, подбирая сравнение, потом улыбнулся: — Не могу найти нужного слова. Золото? Янтарь? Осенние листья? Закат? Огонь? Они у тебя всякий раз другого оттенка: стоит тебе повернуться, а солнечному лучу упасть под иным углом, и ты преображаешься. Порой кажется, что ты вовсе темноволосая, а потом — что рыжая. А сейчас ты белокурая.

«Это в самом деле зависит от света, — сказала бы я, если бы могла. — Лунной ночью волосы у меня белее снега, а в воде — как водоросли, даже с прозеленью».

— И глаза у тебя изменчивые, как море, — продолжал Эрвин. — У Элизы — просто голубые, как небо или вода в тихую погоду, а у тебя, опять же, они меняют цвет. Сейчас вот они кажутся темными, как море в грозовую ночь, а днем показались зелеными, как высокая волна, когда ее подсвечивает солнце.

«Он же художник, — невольно вспомнила я. — Ему ли не подобрать нужных слов?»

— Если бы я мог нарисовать тебя, — словно прочел он мои мысли, — я бы, признаюсь, не сразу придумал бы, какие взять краски. Ты в самом деле похожа на морскую волну: она меняется каждое мгновение, проходит сквозь пальцы, и удержать ее нельзя, как ни старайся…

Я кивнула. Уж таков морской народ: мы похожи на людей (или люди на нас, это как посмотреть!), но различий все равно не счесть!

— И лицо… — задумчиво произнес Эрвин. — Я не настолько хороший художник, чтобы передать выражение твоего лица. Оно красивое, очень красивое, но если просто нарисовать его черты, получится маска. А я, повторюсь, не сумею изобразить твою улыбку, то, как ты сейчас склонила голову… Стоит тебе нахмуриться, и ты делаешься совершенно иной! А у Элизы совсем детское личико, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Ее нарисовать проще простого…

Я лишь отвела глаза. Эрвин даже представить не мог, что пришлось пережить мне. Но я ему никто, а девушка, которую он привык считать младшей сестрой, — совсем иное дело…

— Идем в дом, — тихо сказал он. — Холодает.

Я кивнула, подобрала туфли и пошла следом за ним. Звезды на умытом дождем небе перемигивались за нашими спинами и медленно осыпались в заросли жасмина.

7

С той ночи я почти что поселилась в покоях Эрвина: он требовал меня к себе ни свет ни заря и отпускал только поздно вечером. А то и вовсе не отпускал, либо же я не торопилась уйти, понимая, как ему хочется, чтобы кто-то сидел рядом, ожидая, пока он уснет, гладил перепутанные волосы, перебирал перья, наконец…

Русалки не привыкли спать подолгу, как люди. Мы всегда остаемся на грани бодрствования: так мы в состоянии заметить приближение опасности, среагировать на удар, уйти от атаки… Даже если телохранители рядом, бдительности терять не стоит, и любая из моих сестер, и сама я умели отдыхать, засыпая каждый час хотя бы ненадолго. Конечно, если была возможность, мы предпочитали спать беспробудно, но открытое море — не безопасный дворец, там нельзя отдаваться неге! Словом, теперь это было как нельзя кстати: Эрвин поднимался рано и требовал того же от своих придворных.

Он сам взялся учить меня читать и писать, и дело пошло на лад: пусть он не отличался терпением и добротой, как Анна, зато объяснять умел прекрасно. Сам Эрвин вовсю упражнял непривычную к письму левую руку, добиваясь хотя бы разборчивого почерка, и частенько в летний жаркий день мы с ним сидели лицом к лицу за уроком: я старательно писала прописи, а принц выводил очередной указ.

— Выучу тебя, станешь писать под мою диктовку, — говорил он, отбрасывая очередной испорченный лист. — Правду говорят, взрослому переучиться сложнее!

«Почему не позвать писца?» — спрашивала я.

— Я никому не верю, — отвечал Эрвин. — Может быть, немного — Анне и Гансу. Самую каплю — тебе. Но те двое почти не умеют писать. Вдобавок проверить за писцом я могу, но как увериться, что он не перескажет мое послание кому-то еще? У тебя хоть нет в этом никакой выгоды!

Я кивала и продолжала выводить ровные строки…

Почти каждый день, даже в непогоду — особенно в непогоду! — мы выезжали на побережье. Мне снова пошили мужской костюм, а ездить верхом меня научил еще Клаус… Право, мне больше нравилось, когда меня кто-то вез в седле, потому что этак не приходилось касаться ступнями стремян, но верховая езда все равно была лучше ходьбы!

В укромную бухту никогда не заглядывали чужаки, лошадей Эрвин оставлял на попечение старого Ганса и своих телохранителей, а сам шел к воде, в густую тень, что отбрасывали утесы.

Сам Эрвин далеко не заплывал — просто не мог. С одной рукой и сильными ногами, конечно, вполне можно было бы плыть, если бы не мешало крыло. Помню, принц как-то выругался в сердцах, в очередной раз зацепившись им за придонные камни… Я тогда помогла ему отчистить перья, а потом взглянула вопросительно и провела ребром ладони по его плечу.

— Я думал об этом, — сознался Эрвин, дотронувшись до того места, где недоплетенная крапивная рубаха обрывалась неровными жгутами, впившимися в его плоть, и откуда начинали расти белые перья. — Но, знаешь, я еще не потерял надежду. Может быть, я все-таки узнаю, как избавиться от этого проклятия! Только меня прежде ославят чернокнижником…

Это была правда: Эрвин скупал старинные книги, приглашал к себе ученых, ведунов, знахарей, по крупицам собирая знания, но никто не мог помочь ему. Я была уверена: морская ведьма знает путь к спасению, но что проку? Она не поднимется на поверхность, а ни я, ни Эрвин не можем опуститься на дно морское!

— Я перво-наперво хотел избавиться от этого, — добавил принц, — только вовремя задумался… Так у меня еще есть шанс вернуть себе человеческий облик. Крыло можно отрубить… Но если я не умру от потери крови, меня не изгложет гнилая горячка или еще какая-нибудь зараза, я останусь калекой уже навечно. Так что… пока существует хотя бы призрачная надежда, я буду бороться!

Я в ответ коснулась его колена и улыбнулась.

— Да, я тоже думал, что забавно было бы остаться с птичьей лапой вместо ноги, — отреагировал Эрвин. — Ее и прятать куда легче, если не вырастет такой же большой, как крыло, конечно… Да ее и отрезать было бы не так жаль! Ездить верхом это не помешает, знавал я одноногого рыцаря, победителя турниров… А пешком я хожу не так уж часто, справился бы. Рука — это другое, и не проси объяснить, почему именно так, Марлин!

Я забыла сказать: Эрвин дал мне имя Марлин, от «мара» — «морская», а еще, я знала, люди так называют больших хищных рыб (мы-то именуем их по-своему, но не о том речь). Он сказал, я чем-то похожа на них — так же красива и грациозна, но и опасна до крайности, и горе тому, кто попытается выловить золотого марлина, не озаботившись хорошей снастью, прочной лодкой и припасами: этакая рыбина может утащить ловца за несколько дней пути, и еще неизвестно, кто из них останется в живых. Отец рассказывал, как один такой волочил за собой баркас трое суток, а когда рыбаки, отчаявшись измотать добычу, попытались достать марлина острогой, тот перевернул их суденышко. «Конечно, я помог ему избавиться от крюка и наказал не приближаться больше к людям, — сказал отец. — А что сталось с рыбаками, я не знаю. Кажется, смогли выплыть, я не обратил внимания».