Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур - Страница 1046

Их номер был украшен фотографиями рисунков, сделанных известным исследователем Томасом Бейнзом у водопада спустя всего несколько лет после его открытия Дэвидом Ливингстоном. Из окон гостиной открывался вид на ущелье и железнодорожный мост, перекинувшийся через него. Стальные конструкции этой громадной дуги казались кружевными, и все сооружение в целом выглядело легким и грациозным, как распростертое в полете крыло орла.

Они вышли из номера, спустились по тропинке к краю ущелья и рука об руку зашагали через дождевой лес, где водяная пыль оседала на землю вечно моросящим дождем и все вокруг поросло зеленой буйной растительностью. Скалистая почва дрожала под их ногами, воздух был наполнен гулом падающей воды. Водяная пыль впитывалась в одежду и волосы, ручьями стекала по их лицам, и они радостно смеялись, как смеются дети или влюбленные.

Они шли вдоль кромки ущелья, пока водяное облако не осталось позади. Яркое солнце высушило их волосы и одежду почти столь же быстро, как водяная пыль их вымочила. Они нашли скалистый выступ у самого края пропасти и сели рядышком, болтая ногами над ужасным провалом, где, глубоко под ними, обезумевший поток закручивался в зеленые водовороты.

— Смотри! — крикнул Шаса и указал вверх; маленькая хищная птица возникла в чистом небе, будто порожденная солнечным светом, и, со свистом рассекая воздух острыми, как бритва, крыльями, камнем упала в самую середину стаи черных стрижей, круживших у утеса под их ногами.

— Сокол тайта, — восторгался Шаса. — Одна из редчайших африканских птиц.

Сокол на лету ударил одного из стрижей, мгновенно превратив его в безжизненный пучок перьев. Затем, слившись воедино со своей жертвой, он продолжил свое падение в бездну и исчез в царившем внизу полумраке.

В тот вечер они пообедали бифштексом из крокодильего хвоста, вкусом напоминавшим омаров. Когда поднялись в свой номер, то внезапно почувствовали крайнюю неловкость. Шаса долго сидел в гостиной и мусолил рюмку с коньяком. Когда он, наконец, вошел в спальню, Эльза уже полулежала на подушках. Ее волосы спадали на плечики кружевной сорочки густой, черной, блестящей волной.

Шасу охватила дикая паника. Он был уже немолод; пару раз за последнее время ему доводилось попадать в весьма неприятные ситуации с другими женщинами, так что его уверенность в собственных силах была изрядно поколеблена.

Она улыбнулась и протянула к нему руки. Все его страхи оказались напрасны. Она возбуждала так, как ни одна женщина в его жизни. И когда наутро они Проснулись в объятиях друг друга, их комната была залита солнцем, струившимся через высокие светлые окна. И тогда она томно вздохнула, улыбнулась с беспредельным удовлетворением и произнесла:

— Мой мужчина. — И поцеловала его.

* * *

Их нелегальный медовый месяц, казалось, никогда не кончится. Они были неразлучны, делали разные маленькие глупости, на которые многие годы у Шасы не хватало ни времени, ни желания.

Каждое утро подолгу валялись в постели, а затем до ланча бездельничали у бассейна. Облачившись в купальные костюмы, нежились на солнышке с книгами в руках; могли лежать так часами, не разговаривая, и это молчание их ничуть не угнетало. Время от времени они мазали друг друга кремом для загара; это был отличный предлог для того, чтобы прикоснуться друг к другу, не спеша исследовать каждую клеточку тела своего партнера.

Эльза была стройной, гладкой и загорелой. Ее мышцы и кожа пребывали в превосходном состоянии благодаря долгим часам занятий аэробикой и гимнастикой и тщательному уходу. Она гордилась своим телом и не скрывала этого. Шаса вполне разделял эту гордость, сравнивая ее с прочими полуобнаженными телами, принимающими солнечные ванны на зеленом газоне под деревьями мсаса.

Лишь при самом ближайшем рассмотрении можно было различить метки, оставленные на ней жизнью и родами. Но даже эти маленькие изъяны нравились Шасе. Они только подчеркивали ее зрелость, свидетельствовали о жизненном опыте и мудрости, пришедшей с годами. Она была совершенной женщиной в самом расцвете своей красоты.

Это становилось еще очевиднее, когда они начинали говорить. Могли разговаривать часами без перерыва. Вели умиротворенную беседу, изучая мысли и душу друг друга точно так же, как они изучали тело друг друга на двуспальной кровати наверху, в «покоях Ливингстона».

Она рассказывала ему о себе с подкупающей откровенностью. Подробно описала медленную мучительную смерть Бруно; рак пожирал его живьем, а она могла лишь беспомощно смотреть на агонию, и это было хуже смерти. Она говорила о последовавших семи долгих годах одиночества. Ей не нужно было уточнять, что отныне счет им закрыт. Она просто протянула руку, прикоснулась к его руке, и этим все было сказано.

Она рассказала ему о своих детях: сыне, которого тоже звали Бруно, и трех дочерях. Две из них были уже замужем, младшая училась в Миланском университете, а Бруно-сын закончил Гарвард, получил специальность менеджера и теперь работал в Риме на «Пинателли Индастриз».

— В нем нет отцовской искры, — прямо заявила она Шасе. — Не думаю, что ему когда-либо удастся занять кресло отца; оно слишком велико для него.

Ее слова заставили Шасу подумать о собственных сыновьях. Они говорили об огорчениях и разочарованиях, связанных с их детьми, и о редких радостях, которые некоторые из них им доставляли.

Они обсуждали их общие увлечения: лошадей и охоту, музыку и живопись, красивые, любовно сделанные вещи, книги, театр. Наконец, они заговорили о власти и о деньгах и открыто признали свою приверженность и тому и другому.

Они ничего не утаивали друг от друга, и в какой-то момент Эльза с серьезным видом сказала:

— Конечно, еще слишком рано что-либо утверждать наверняка, но мне думается, что мы поладим.

— Я тоже так думаю, — столь же серьезно ответил он, и у них было такое ощущение, будто они взяли на себя нерушимые обязательства, скрепленные клятвой.

Они любили танцевать благоухающими африканскими вечерами. Их щеки, все еще горячие от солнца, прижимались друг к другу, и они плавно раскачивались под ритмичную музыку. И лишь далеко заполночь они, наконец, поднимались по широкой лестнице и, держась за руки, шли в свой номер, где их ждала мягкая кровать.

— Боже милосердный! — как-то с неподдельным изумлением воскликнул Шаса. — Сегодня уже четверг. Мы пробыли здесь уже четыре дня. Ребятишки, наверное, ломают голову, что с нами могло приключиться. — Они в этот момент сидели на открытой веранде, уписывая то ли поздний завтрак, то ли ранний ланч.

— Думаю, они догадываются. — Эльза подняла глаза от манго, который чистила для него, и улыбнулась. — К тому же я не стала бы употреблять слово «ребятишки» по отношению к твоему шумному выводку.

— Все равно завтра в Чизору прибывает Ван Вик, — заметил Шаса.

— Знаю, — вздохнула она. — И, как это ни печально, нам придется прервать нашу идиллию и вернуться, чтобы его встретить.

* * *

Сэр Кларенс Ван Вик был одним из тех необычных созданий, которых время от времени производит на свет африканская эволюция.

Он был чистокровным африкандером. Его отец занимал пост главного судьи Южной Африки в ту пору, когда она еще входила в состав Британской империи; он унаследовал его титул, когда южноафриканцы еще имели право на подобную честь.

Сэр Кларенс закончил Итон и Сандхерст. В молодости он был офицером знаменитого гвардейского полка; со временем к нему перешли обширные семейные владения на мысе Доброй Надежды. К тому же он работал министром в кабинете Яна Смита; в его обязанности входил поиск источников финансирования той изнурительной войны, что родезийские власти вели против местных партизан, и способов обойти всеобъемлющие санкции, введенные британским лейбористским правительством, Соединенными Штатами и ООН против Родезии, в одностороннем порядке провозгласившей свою независимость.

Гарри и Шаса договорились об этой встрече во время своей остановки в Солсбери по пути в Чизору. Сэр Кларенс» был страстным охотником на крупную дичь, и ему было обещано, что он сможет удовлетворить эту свою страсть в перерывах между деловыми разговорами.