Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур - Страница 708

Узнав о его возвращении, к нему потянулось много людей, и по большей части рвущиеся в бой молодые люди из «Umkhonto we Sizwe» – «Копья народа».

Кое-кто из старших членов Африканского национального конгресса, приходивших поговорить с Мозесом, уходили встревоженные тем, что услышали, и даже Сварт Хендрик заволновался. Мозес стал нетерпеливым и беспокойным. Вопросы бизнеса, повседневное руководство «буйволами» и шахтерским профсоюзом – ничто из этого его больше не интересовало.

– Он словно смотрит на далекий холм и ничего ближе не видит. Он говорит только о чужих людях в далеких землях, но разве то, что они думают или говорят, нам здесь важно? – ворчал Хендрик, разговаривая с матерью близнецов, единственным человеком, которому доверял. – Он с презрением относится к деньгам, которые мы заработали и сберегли, – для революционера, мол, деньги тлен, все принадлежит народу… – Сварт Хендрик замолчал, думая о своих лавках и пивных, о пекарнях и о принадлежащих ему стадах скота в резервациях, о деньгах на сберегательной книжке на почте и в банке белых людей, о наличных, которые он спрятал во многих тайниках, – кое-что даже закопано под полом там, где он сейчас сидит и пьет доброе пиво, сваренное его любимой женой. – Я не уверен, что хочу, чтобы все принадлежало народу, – задумчиво произнес он. – Народ – это скот, ленивый и глупый; чем он заслужил то, что я так долго зарабатывал в поте лица?

– Может, это лихорадка? Может, у твоего великого брата червь во внутренностях? – предположила его любимая жена. – Я приготовлю для него мути, который очистит ему кишки и голову.

Сварт Хендрик печально покачал головой. Он не был уверен, что даже замечательные снадобья его жены выгонят из головы брата мрачные планы.

Конечно, когда-то он вместе с братом мечтал о странных и необычных делах. Таковы все молодые люди, а Мозес тогда был молод, но теперь на голове Хендрика лежит снег мудрости, живот у него полный и круглый, а еще у него много сыновей и скота. Раньше он об этом не думал, но сейчас понял, что вполне доволен жизнью. Конечно, он не свободен, но он даже не знает, что это такое – свобода. Он любит брата и побаивается его, но не уверен, что готов всем рискнуть ради чего-то столь неопределенного.

– Мы должны сжечь и разрушить всю чудовищную систему, – говорил брат, но Хендрику вдруг пришло в голову, что это сожжение и уничтожение может распространиться и на его магазины и пекарни.

– Мы должны будоражить страну, раздразнить ее, грусть станет дикой и неуправляемой, как рослый сильный жеребец, и сбросит угнетателя со спины, – говорил брат, но Хендрик вдруг живо представил, как его самого и его уютную жизнь постигает та же участь.

– Народный гнев – прекрасный, священный гнев; мы должны выпустить его на свободу, – говорил Мозес, и Хендрик представил себе, как люди свободно растаскивают его запасы. Во время зулусского восстания он был свидетелем народного гнева в Дурбане: первое, что тогда сделали люди, – нахватали себе новой одежды и радиоприемников из разграбленных магазинов индусов.

– Полиция – враг народа, она тоже должна погибнуть в пламени, – говорил Мозес, и Хендрик вспомнил, что, когда в прошлом ноябре на «Ферме Дрейка» вспыхнула племенная война между зулусами и коса, именно полиция разделила воюющих и предотвратила массовые убийства; тогда погибло всего сорок человек. К тому же полиция охраняла от разграбления магазины. И теперь Хендрик задумался: а кто же помешает им убивать друг друга после того, как сгорит полиция, и какой станет жизнь в пригороде, если каждый будет сам себе закон?

И все же Хендрик устыдился своего предательского облегчения, когда три дня спустя Мозес оставил «Ферму Дрейка» и перебрался в «Ривонию». На самом деле это Сварт Хендрик мягко подсказал брату, что оставаться здесь опасно. Ведь все в пригороде знали, что Мозес вернулся, и весь день на улице стояла толпа зевак, мечтавших увидеть любимого вождя Мозеса Гаму. И теперь полиция через своих осведомителей в любой момент могла узнать о нем.

В следующие недели молодые воины из «Umkhonto we Sizwe» охотно превратились в разведчиков Мозеса. Они организовывали встречи, тайные небольшие собрания самых нетерпеливых и кровожадных своих товарищей. После выступлений Мозеса их тлеющее недовольство консервативным и миролюбивым руководством Африканского национального конгресса готово было перерасти в открытый мятеж.

Мозес отыскал нескольких старейших членов Конгресса, которые, несмотря на возраст, отличались радикализмом и нетерпением, и поговорил с ними. Он тайно, без ведома Хендрика Табаки, встречался с вожаками отрядов «буйволов», потому что почувствовал перемену в брате, охлаждение страсти к политике, которая и раньше никогда не достигала такого накала, как у самого Мозеса. Впервые за все годы Мозес перестал всецело доверять брату. Как топор, которым слишком долго рубили, Хендрик потерял остроту, и Мозес понял, что должен найти ему замену – более острое оружие.

– Дальше вести бой должны молодые, – говорил он Вики Динизулу. – Рейли и ты, ты тоже, Вики. Борьба переходит в ваши руки.

Во время встреч он не только говорил, но и слушал. Ловил признаки изменений равновесия власти, произошедших, пока он был в чужих землях. Только теперь он понял, сколько потерял, как отстал от Манделы в деле руководства Африканским национальным конгрессом и во мнении своего народа.

– С моей стороны было серьезной ошибкой уйти в подполье и покинуть страну, – размышлял он. – Если бы я остался и занял место на скамье подсудимых рядом с Манделой и остальными…

– Риск для тебя был слишком велик, – оправдывала его решение Вики. – Будь суд другим… если бы судил другой судья из буров, не Рампф, они все могли бы пойти на виселицу и ты с ними, ваше дело испустило бы дух в петле вместе с вами. Ты не можешь умереть, муж мой, потому что без тебя мы как дети без отца.

Мозес гневно проворчал:

– И все равно Мандела, сев на скамью подсудимых, превратил ее в свою трибуну. Миллионы людей, которые никогда раньше о нем не слышали, ежедневно стали видеть его лицо в газетах, его слова стали частью языка. – Мозес покачал головой. – Простые слова: Amandla и Ngawethu. Он произнес их, и все их услышали.

– Они знают и твое имя и твои труды, мой господин.

Мозес сердито посмотрел на нее.

– Я не хочу твоих утешений, женщина. Мы оба знаем, что пока они сидели в тюрьме, а я был в изгнании, руководство Конгрессом официально передано Манделе. Даже старый Лутули [278]дал свое благословение, а Мандела после своего оправдания начал новую деятельность. Я знаю, что он тайно, под пятьюдесятью разными личинами путешествует по стране, укрепляя свое руководство. Я должен противостоять ему и поскорее вырвать у него бразды правления, иначе будет поздно, я буду забыт и безнадежно отстану.

– Что ты будешь делать, мой господин? Как сместишь его? Он высоко поднялся – что мы можем сделать?

– У Манделы есть слабость: он слишком мягок, слишком миролюбиво настроен по отношению к бурам.

Гама произнес это негромко, но в его взгляде горела такая ярость, что Виктория невольно вздрогнула, а потом с усилием закрыла сознание от мрачных картин, вызванных его словами.

«Он мой муж, – страстно сказала она себе, – мой господин, и все, что он говорит и делает, справедливо и правильно».

Стычка произошла в кухне «Холма Пака». Снаружи небо было затянуто свинцовыми грозовыми тучами, темными, как кровоподтеки, в комнате было неестественно темно, и Маркус Арчер включил люстру в якобы старинной медной оправе, которая висела над длинным столом.

Гром грохотал, точно пушки, раскатываясь по небу. Снаружи ослепительным белым светом сверкнула молния, с неба полил дождь, серебристой колышущейся завесой закрыв окна. Приходилось повышать голос, чтобы перекрыть звуки бури, и все кричали друг на друга. Присутствовало двенадцать руководителей «Umkhonto we Sizwe», все чернокожие, за исключением Джо Цицеро и Маркуса Арчера, но значение имело присутствие только двоих из этой дюжины – Мозеса Гамы и Нельсона Манделы. Все остальные молчали, согласившись с ролью наблюдателей, а эти двое, как доминантные черногривые львы, сражались за старшинство в прайде.