Кортни. 1-13 (СИ) - Смит Уилбур - Страница 744

Манфред пожал руку начальнику тюрьмы и сказал:

– Я хочу немедленно видеть заключенного.

– Конечно, господин министр, все готово. Он вас ждет.

– Показывайте дорогу.

Тяжелые шаги Манфреда гулко отдавались в выкрашенных зеленой краской коридорах; старшие надзиратели торопливо отпирали внутренние двери секций и сразу запирали их, как только Манфред и начальник тюрьмы проходили. Идти пришлось долго, но наконец они пришли к блоку смертников.

– Сколько человек ждет казни? – спросил Манфред.

– Одиннадцать, – ответил начальник тюрьмы. Манфред подумал: не очень много. Африка – страна насилия, и виселица играет главную роль в ее умиротворении.

– Не хочу, чтобы меня подслушали, даже те, кто умрет.

– Все подготовлено, – заверил начальник. – Гаму держат отдельно от остальных.

Надзиратели открыли последнюю стальную дверь, и в конце короткого коридора оказалась забранная решеткой камера. Манфред прошел в дверь, но когда начальник собрался пройти за ним, Манфред его остановил.

– Подождите здесь! – приказал он. – Закройте за мной дверь и откройте, только когда я позвоню.

Дверь со звоном захлопнулась, и Манфред прошел в конец коридора.

Камера маленькая, семь футов на семь, и почти пустая. У дальней стены – отхожее ведро, к противоположной стене прикреплена единственная железная койка. На краю койки сидел Мозес Гама. Он поднял голову и посмотрел на Манфреда. Потом медленно встал, подошел к решетке и остановился перед ее выкрашенными зеленой краской прутьями.

Оба молчали, глядя друг на друга. И хотя их разделяли только прутья решетки, между ними словно пролегла вселенная. Они смотрели в глаза друг другу, но контакта сознаний не было: враждебность создавала между ними преграду более прочную и непреодолимую, чем стальные прутья решетки.

– Да? – спросил наконец Манфред. Искушение посмеяться над поверженным врагом было сильно, но он преодолел его. – Вы хотели меня видеть?

– У меня есть к вам предложение, – ответил Мозес Гама.

– Хотите поторговаться за свою жизнь? – поправил Манфред и, когда Мозес промолчал, улыбнулся. – Похоже, вы не отличаетесь от других людей, Мозес Гама. Вы не святой, вы даже не благородный мученик, как утверждают некоторые. Вы не лучше других, не лучше любого из нас. В конечном итоге вы верны лишь себе. Вы слабы, как слабы другие, и, как все они, вы боитесь.

– Хотите выслушать мое предложение? – спросил Мозес, никак не откликаясь на насмешки.

– Выслушаю, – согласился Манфред. – Для этого я и пришел.

– Я сдам их вам, – сказал Мозес, и Манфред сразу понял.

– Это тех, кто, как и вы, считает себя вождями вашего народа? Ваших соперников?

Мозес кивнул. Манфред засмеялся и восхищенно покачал головой.

– Я дам вам имена и доказательства. Сообщу время и место. – Лицо Мозеса оставалось бесстрастным. – Вы недооцениваете, какую угрозу для вас они представляют, недооцениваете поддержку, которую они могут получить здесь и за границей. Я дам вам это знание.

– А взамен? – спросил Манфред.

– Моя свобода, – просто сказал Мозес.

– Magtig!– Богохульство свидетельствовало о глубине изумления Манфреда. – У вас наглость белого. – Он отвернулся, чтобы Мозес не видел его лица, и задумался, оценивая предложение.

Мозес Гама ошибался. Манфред хорошо сознавал угрозу, у него было достаточно сведений о разветвленности и обширности заговора. Он понимал, что мир, который он знает, – в осаде. Англичанин говорил о ветре перемен; этот ветер дул не только над Африкой, но и над всем миром. Все, что Манфреду дорого: от существования его семьи и Volk’а до безопасности земли, которую даровал им Бог, – все это подвергалось натиску сил тьмы.

Сейчас ему предлагали возможность нанести этим силам тяжелый удар. И он знал, в чем его долг.

– Я не могу дать вам свободу, – спокойно сказал он. – Это чересчур. Вы и сами это понимали, когда спрашивали, верно? – Мозес ничего не ответил, и Манфред продолжил: – Вот что я вам предлагаю. Я дам вам жизнь. Отменю казнь – но вы никогда не покинете тюрьму. Большего предложить не могу.

Тишина тянулась так долго, что Манфред решил, будто Мозес откажется, и начал отворачиваться, когда Мозес снова заговорил:

– Я согласен.

Манфред снова повернулся к нему, не позволяя себе открыто торжествовать.

– Мне нужны все имена и все доказательства, – настойчиво сказал он.

– Вы все получите, – заверил его Мозес. – Когда я получу помилование.

– Нет, – возразил Манфред. – Условия устанавливаю я. Помилование получите, когда заслужите его. До тех пор казнь только отсрочена. Но даже для этого мне нужно имя – такое имя, чтобы я мог убедить своих сограждан в разумности нашего договора.

Мозес молчал, свирепо глядя на него сквозь решетку.

– Назовите имя, – настаивал Манфред. – Дайте мне что-нибудь, чтобы я мог обратиться к премьер-министру.

– Я сделаю больше, – согласился Мозес. – Я дам имя и название. Хорошо запомните их. Мандела и «Ривония».

Майкл Кортни был в редакции «Мейл», когда пришло сообщение о том, что Апелляционная коллегия отказала Мозесу Гаме и дата его казни подтверждена. Пропуская ленту сквозь пальцы, Майкл в полной сосредоточенности читал, а когда сообщение кончилось, прошел к своему столу и сел за машинку.

Он закурил сигарету и сидел неподвижно, глядя в окно поверх деревьев парка Жубера. В корзине у него гора листков, а на столе десяток справочников. Десмонд Блейк улизнул из редакции, чтобы заправиться джином у Джорджа, а Майкла оставил заканчивать статью об американских выборах. Срок Эйзенхауэра приближался к концу, и редактор хотел напечатать портреты предполагаемых кандидатов в президенты. Майкл разбирал свои биографические заметки о Джоне Кеннеди, но ему трудно было выбрать из огромного количества статей, написанных о молодом кандидате от демократов, характерные факты помимо самых общеизвестных: католик, сторонник «нового курса» [296]и родился в 1917 году.

Сегодня утром Америка казалась очень далекой, а выборы ее президента незначительными по сравнению с тем, что он прочел на ленте.

В порядке самообразования и профессиональной подготовки Майкл каждый день выбирал какую-то важную новость и писал о ней якобы редакционную статью в две тысячи слов. Это он делал ради самого себя, о результатах никто не знал, и он старательно их берег. Он никому их не показывал, в особенности Десмонду Блейку, уже наученный опасаться его язвительного сарказма и готовности выдавать все за свою работу. Свои статьи он держал в папке в запертом ящике письменного стола.

Обычно эти упражнения он выполнял в нерабочее время, задерживаясь после всех в редакции или сидя по ночам в маленькой квартире, которую снял на Хиллброу; статьи он печатал на разбитом «Ремингтоне» из комиссионного.

Однако сегодня утром известие об отказе Мозесу Гаме в апелляции так сильно на него подействовало, что он не мог сосредоточиться на биографии Кеннеди. Перед его глазами постоянно возникал образ величественного чернокожего в плаще из леопардовых шкур, а в ушах продолжали звучать его слова.

Неожиданно Майкл вырвал из машинки наполовину напечатанную страницу. Потом вставил новую, чистую. Ему даже не нужно было думать, пальцы сами запорхали по клавишам, а перед глазами возник заголовок «Мученик родился».

Майкл сдвинул сигарету в угол рта; он щурился от едкого сигаретного дыма, и слова стремительными стаккато вылетали из машинки. Ему не нужно было отыскивать факты, или даты, или числа. Они все были здесь, четкие и яркие, в его голове. Он ни разу не остановился. Ему не нужно было выбирать удачное слово. Слова появлялись на странице словно без его усилий.

Закончив полтора часа спустя, он знал, что это лучшее из написанного им. Он перечитал еще раз, потрясаясь силой собственных слов, и встал, чувствуя себя на взводе. Творческие усилия не успокоили его и не утомили, напротив, еще больше взбудоражили. Он должен выбраться отсюда.