Воспитан рыцарем - О'Санчес (Александр Чесноков) - Страница 4

— Сто не сто, а девяносто три минуло той осенью, в этой девяносто четыре будет.

— А это меньше ста или больше?

— Меньше. Сама вижу, что молодой, а чудится… старая стала, дурная… Ну куда ты столько сыплешь? Это ж не медведей кормить, а уток.

— Ой, точно, сейчас отгребу обратно…

Так и тянулось почти до сумерек: мужчины по лежанкам разбрелись, а старуха и мальчик всю мелкую работу тянут, и это справедливо: скотину напоить да пол подмести, да утку зарезать всякий может, а вести все хозяйство или хотя бы кухню — не всякий. Уму — с ущербом в голове, разговаривать не умеет, зато может лошадь подковать и колесо починить, а Мошка не может… И Лин не может… пока…

Солнышко за гору — стало попрохладнее, и весь хутор проснулся. Мусиль забегал по своим хозяйским делам, то на Луня накричит, то Уму тычком подгонит… А воин секиру точит, правит военным образом: в левой руке секира, в правой особый камушек, узкий и длинный, которым он по лезвию секиры вскользь постукивает…

— Все готово, господин, и корыто, и вода!

— А на стирку хватит? Мне две рубашки и две пары порток надо бы… И портянки.

— Хватит, конечно! Мошка все сделает, господин. Вот сорочка, господин, простирана, высушена, зашита и поглажена.

— Пусть она мне польет и потрет, поприслуживает, короче говоря. Да не бойся за красотку, не обижу, не нанесу ни малейшего урона чести и девичности, не трону ни персей ее, ни чресл ее, ни ланит ее, слово солдата!

— Ха-ха-ха! Конечно, господин! Ой, давно так не смеялся! Нет у нас женщин, увы, место-то глухое, кто же сюда поедет, им веселье надобно и погляд. И лавки с побрякушками, и кумушки-соседки… Вот им что надо… А у нас — кого такое прельстит?..

— Вдовец?

— Да… мой господин… Еще в год второго неурожая овдовел, когда…

— После расскажешь. Ужин готов?

— Все готово! И помывка, и ужин. Ох, добрым словом вспомните, уж мы постарались… ха-ха-ха!.. Пойду накрывать потихонечку. Мошка!..

Деревянное корыто — вовсе и не корыто оно, скорее, огромная круглая лохань, невесть какими путями попавшая сюда с далекого заморского севера, а корытом Мусиль назвал ее вслед за постояльцем, ему в угоду. Лохань просторна, даже огромному воину в ней удобно: сидит, раскинув руки-ноги, борода переломилась и по воде плавает, а над бородой улыбка во всю рожу. Это Лин из сарая в щелочку подсмотрел: по левую руку и по правую руку от воина — скамейки стоят, на одной меч в ножнах, по четверть вынут, на другой секира.

— Мошка, а Мошка…

— Ой… ты меня напугал… чего крадешься?

— А чего он боится, что у него всегда оружие при руках?

— Да кто ж его знает? Может, и ничего он не боится, а такой у воинов обычай. Купец, когда спит, мошну к себе поближе… ох и чуткие они, даже в пьяном сне… А воин — тот меч или саблю рядом кладет… Да только не всегда им это помогало. Ни им, ни купцам…

— А что он тебе дал, что прячешь?

— Тише же ты!.. Ничего не дал. Ну… серебра насыпал, только ты Мусилю не выдавай, это мои деньги, он мне сам подарил.

— Не скажу, конечно. Не надо мне твоей монеты, убери с глаз долой, я и так тебя не выдам, не волнуйся, Мошка.

Эх, и роскошный был ужин, годами бы о таком вспоминать: воин приказал пировать всем вместе, за одним столом, а все вместе-то — он, единственный постоялец, да местные обитатели трактира, четверо взрослых и мальчишка, и малышок охи-охи, по прозвищу Гвоздик, у мальчишки на руках… К приготовленному мясу двух видов, птице двух видов и рыбе трех видов притащили добавку: мед и варенье. И белого хлеба было вдоволь, и полубелого, и овощей с огорода, и трав… Его Величество Император, наверное, каждый день так питаться может или даже еще чаще, а у них в трактире такое не каждый год бывает: Лин, к примеру, впервые в жизни так много и вкусно обедал и ужинал, как сегодня. Взрослые пили вино, а Лину не положено, он пил кобылье молоко с медом, что в сто раз вкуснее любого вина. А уж охи-охи Гвоздик уплетал — аж пузико затрещало, и рыбку ему Лин давал, и мяско… Гвоздик мясо ел, ел, Гвоздик рыбку ел, ел да молочком запивал. Надо только не прозевать на землю, в траву его определить, когда понадобится…

Воин еще днем от Лина услыхал, как императорские егеря охотились на тургуна в этих краях и добыли его, теперь он с видимым удовольствием слушал подробный рассказ Мусиля о том, как они наскоро пировали в этом вот самом трактире, первый раз, пока еще вполпьяна отмечая победу над великим зверем, а Мошка и Лунь даже не боялись перебивать хозяина, вставляли свое слово, и воин также выслушивал их, благосклонно и не сердясь. Он сам ел и пил очень много, трактирских щедро угощал, не высчитывая будущего расхода, но все они, под строгим взором Мусиля, прикладывались к вину весьма умеренно, зато яства трескали от пуза, вдоволь.

Воина выпитое, похоже, вовсе не брало: как пришел он с утренней дороги веселым, грубым и зычным, так и оставался весь вечер: рожа красная, глаза черные, яркие, не мутнеют ни сыто, ни пьяно, голос резок, движения рук, ног и головы ровные, правильные…

— Что ты там все считаешь, что лоб морщишь, а, кабанок?

— Нет, нет, господин, я вовсе не…

— На, жмотюга. Еще золотой, в компанию к первому, сдачу не ищи. Терпеть не могу видеть счеты на трактирских харях. Успокоился?

— Да, господин! Но я…

— Довольно болтовни. Значит так: я буду петь, а вы все подпевать. Песня на мне, припев — на вас. Кхы… кхо… Пошел солдат воева-ать! В дому заплакала ма-ать!.. Куда ж ты, сокол, летишь!..

Подхватили, куда деваться. Припев-то простецкий, выучить его — раз чихнуть. Даже пьяненький Уму чего-то там соображает и пытается мычать вместе со всеми:

— Солдат идет с войны-ы!.. И все ему хоть бы хны!

За этой песней пошла другая, потом третья… Вот это было веселье — так веселье! Под конец, заполночь уже, Мусиль, Уму и Лунь с Лином били в ладоши, а воин пытался плясать «Веревочку» со старой Мошкой, но плоховато у них выходило, очень уж разные они были по росту и прыти. Так же резко и тем же громким голосом воин вдруг скомандовал спать, грохнул по столу кулаком для убедительности, и все разбрелись по своим местам. Лин с Гвоздиком на руках — как обычно, в тележный сарай при кузне, где у него был свой топчан.