Выпускной. В плену боли (СИ) - Попова Любовь - Страница 40

Стою и не решаюсь преодолеть несколько ступеней, просто сую руки в карманы и жду.

Ася. Она ругается с отцом. Тот орет и что – то грохает на пол.

Внутри поднимается ярость. Она трансформируется в нечто ужасающее. Я больше не я. Взлетаю на крыльцо, толкаю дверь с ноги и вижу лишь лицо отца ублюдка. Как я мог ее с ним оставить!

Кулак словно орудие возмездия врезается в мужское лицо. Он падает, а я нависаю сверху. Бью в нос, превращаю в лицо в месево.

— Демьян! Хватит! Хватит! Демьян! — Ася прыгает на меня, но я скидываю ее как мошку. Она пронзительно кричит, и я прихожу в себя. Бросаюсь к ней. Ася.

— Ася! Ася, ударилась маленькая?

Она толкает меня, ползет к отцу.

— Пап, пап….

— Нормально, жить буду.

— Ася, он бил тебя…

— Да нет же! Он увидел тебя, схватился за ружье. Я тебя спасала, а ты… Зачем ты его избил… Зачем ты вернулся?!

— Я думал… Я спасти тебя хочу.

— Господи, Демьян! Мне не нужно спасение. Больше не нужно.

— Маньяк, он…

— За месяц никак себя не проявил, никого не убил. Может быть вообще уехал.

— Я за тобой приехал. Я заберу тебя.

— Очнись! Я не поеду с тобой. Здесь моя семья, мой дом. Уезжай.

— Ася, — шагаю к ней, но получаю мощный удар ладоней по груди.

— Убирайся! Уходи! Оставь меня в покое! Уходи, Демьян! Убирайся! Пошел воон! — кричит со слезами на глазах, я шагаю назад, замечаю испуганный взгляд светловолосой женщины маленького роста, юной девчонки с темными волосами и мальчишки. Ощущаю себя тем самым маньяком, который не дает о себе знать… Именно так они на меня смотрят. С ужасом.

Шагаю назад и наконец выполняю дикое желание сбежать. От нее. От себя. От всего, что связано с этим местом. Я же пытался? Пытался. Она сама не захотела…

***

Девчат, чтобы вы понимали, насколько я вам благодарна вам. Без вас, без вашей поддержки, без активных комментариев здесь, в телеграмме, эта история бы не состоялась. Спасибо вам большое) Люблю вас.

Завтра продолжим)

Эпилог

— Ася, привет, ты на обед-то собираешься? — я мотаю головой, продолжая прописывать таблицу по гражданским законам. Пока вдруг тетрадь просто не исчезает с моего стола. Поднимаю голову и смотрю на Любу, которая складывает руки на груди, всем своим видом выдавая непокорность и возмущение. Это наша староста. Надоедливая и правильная. Но дико упертая, если ей что-то надо.

— Ты решила стать моим диетологом?

— Вообще я хочу стать твоей подругой, но ты упорно меня игнорируешь.

— Тебе просто надо, чтобы я сделала для праздника журавликов из бумаги? — смеюсь, но все же собираюсь. Ей просто невозможно отказать. Она такой сгусток энергии и света, что к нему невольно тянешься, как мотылек на свет. И даже самые отъявленные ленивцы и прохиндеи нашей группы демонстрируют бурную деятельность, иначе она их просто сожрет.

— Любая дружба — это социальный контракт. Я слежу за твоим питанием, чтобы какой-нибудь мажор не занял бюджетное место после твоей смерти, а ты делаешь мне журавликов к празднику.

— Это… благородно.

— А то. Пошли. А то все белковые пирожные разберут.

— Ольховская, хочешь я тебя белковыми пирожными обеспечу?

Люба закатывает глаза, шагает вперед. Вернее, сначала ее грудь, потом уже ее задранный нос. В общем, все, чтобы продемонстрировать Максу Распутину, насколько его пошлые шутки ее не задевают.

Я только успеваю передвигать ноги, чтобы за ней успеть. Это все меня смешит дико. Словно попала из триллера в некую студенческую комедию. Перелистнула страницу своей жизни и теперь просто отдыхаю. Мысленно. Морально. Физически. Учусь, помогаю Любе в ее бурной студенческой деятельности, наблюдаю за перипетиями ее отношений с двумя друзьями, да и просто старюсь жить настоящим. Прошлое… Оно часто врывается в меня обломками стекла, руша реальность, заставляя краски померкнуть, вспоминать, болеть, страдать от боли, что разрушает изнутри. Сначала казалось, что это пройдет. И проходит после разговоров с Иннесой, но потом все возвращается. Какой-то бесконечный водоворот боли, в которой вязну как в болоте, из которого порой достаю нос, чтобы глотнуть вот этой свежей незамутненной грязью студенческой реальности.

— Ась, ты берешь эту булочку? — Ремезов. Наш с Демьяном одноклассник. Его лучший друг. В прошлом. Все в прошлом. Словно из другого века. Я была удивлена его появлению именно в моем вузе. Люба рассказала, что он ездил заграницу, но что-то там не срослось, и он перевелся на второй курс к нам. – Просто она последняя, а я с повидлом люблю.

Он не знает про похищение. Когда он вернулся, слухи утихли, в новостях никто ничего не рассказывал, а Демьян ни с кем не общается, словно отрезав себя от нашей реальности.

— Бери, конечно.

— А хочешь пополам? Ты же тоже ее постоянно берешь?

Мне сложно общаться с ним нормально, учитывая, как он вел себя в школе. Но мне ли не знать, что порой даже садист связывает себе руки. Мне ли его судить? Вообще кого-то.

— Можно попросить вас разрезать? Пополам.

— Ася, сколько можно копаться? — орет Люба на всю столовую, а Распутин на нее.

— Что ты мне в ухо орешь, ебанутая?

— Ты определись уже, то ты хочешь, чтобы я поорала на тебе, то ты не хочешь, чтобы я орала.

Мы с Ремезовым переглядываемся и прыскаем со смеху.

Нам отдают булочку, я забираю свое блюдце.

— Как думаешь, к четвертому курсу они переспят? Между ними так и пылает.

— Ставлю на третий. Кстати, держи, — отдаю ему за половину булочки.

— Обижаешь. Я могу позволить себе купить булочку красивой девушке.

— Я какая угодно, но точно не красивая.

— Ну, и зря ты так думаешь.

— Что-то в школе ты пел другие серенады.

— Просто балкон был высоко и ты не слышала.

Не могу не рассмеяться.

— Надеюсь, твой оргазм, когда мы окажемся в постели, будет таким же красивым, как смех.

Меня как ледяной водой обливают. Из лужи. И почему я не заметила в глазах этот голодный блеск? Почему не уловила сигналы тела, и эта булочка... Точно, он же не ест их. Просто чертов предлог.

— Сделаем ставки, Ремезов. К какому курсу ты со мной переспишь?

— К третьему. Я нравлюсь тебе.

— Наверное, думаешь, что же нашел во мне Демьян, раз променял на такую сексуальную Милену?

— Хм, не без этого, но ты мне, правда, нравишься.

— А ты мне нет.

— Ладно, к третьему погорячился. Но я терпеливый. Как насчет пятого?

— Как насчет «никогда»? — отворачиваюсь от его наглой улыбки и иду к Любе, которая тут же закидывает меня вопросами. На все у меня один ответ. Закатанные глаза.

— Ну, ты серьезно? Он же симпатичный?

— Поверь, десять лет мне было достаточно, чтобы понять, что он не принц на белом коне.

— Но его можно использовать как раб силу. Научи его делать журавликов.

Я просто давлюсь соком и выплескиваю ей в лицо. Смеюсь, как ненормальная. Люба — это просто космос. Только она может использовать собственную привлекательность, грудь, глаза, чтобы просто заставить парней делать то, что ей нужно.

— Как раз хотела принять душ.

— Прости. Просто ты поразительна.

— Да, я знаю. Ну, что, запряжешь его? Там в актовый зал мебель привезли. Нужны сильные руки.

— Попроси его сама.

— Нет, нет, мужики готовы заниматься альтруизмом только ради той, на которую стоит. Ну, пожалуйста… Я тебя на сутки оставлю в покое. Будешь страдать в одиночестве целых двадцать четыре часа.

— Неделю, Люба. Мне нужна неделя. Тебя стало слишком много в моей жизни.

Люба делает вид, что обиделась.

— Да ты сама и двух дней не выдержишь без моего сияния.

Мы пожимаем руки, и я, доев чертову булочку, иду просить Ремезова об услуге. В этом есть своя прелесть, жить обычной жизнью, быть с обычными людьми, с теми, кто не знает, через что тебе пришлось пройти, и не смотрит на тебя, как на вечную жертву насилия. Лучше уж пусть смотрят, как на чудачку или как на объект вожделения. Это почти приятно.