Не святой (ЛП) - Риа Уайльд - Страница 26

Я знала, что люди умирают. Я слышала, как падают их тела, их истошные крики, но я оставалась ради него.

Слезы текли по моему лицу, сердце бешено колотилось в груди, но каким-то образом мои покачивания и воркование утихомирили крики Линкольна.

Я продолжаю мягко раскачивать его вперед-назад, его затылок лежит в моей руке, его щека прижата к моей груди. Мои слезы беззвучны, мое страдание внутреннее, но я чувствую, как меня разрывает на части.

Тишина падает, как свинцовый груз на дом, и я втягиваю воздух, задерживая его, слезы прожигают дорожки по моим щекам, пока не падают в гриву непокорных темных кудрей Линкольна. Он сосет большой палец, и его тело сотрясают небольшие толчки плача, когда он икает.

— Где она? — говорит кто-то.

Я сглатываю рвоту.

Страх перед прошлым, перед воспоминаниями, преследующими тебя, и перед настоящим, где есть реальная опасность.

Они убьют нас обоих.

Судя по одному этому вопросу, они искали меня.

Моего сына.

— Найдите ее! — приказывает кто-то.

Я чувствую, как в горле поднимается крик, и закрываю рукой рот и нос, подавляя шум.

— Хватит! — кричит кто-то.

Этот голос я узнала. Я знала его, но в моей панике, в моем горе и страхе, он был размыт в моей голове. Но я знала его, о черт, я слышала, но не могла сообразить кто.

— Пойдем.

— Но ты же хотел ее! — сказал кто-то другой.

— Будет другой раз, — в этом тоне, в этом знакомом голосе была чистая убежденность. — Она от меня не убежит.

Я слышу, как по дому ходят сапоги, уходящие по приказу. Они не продолжают меня искать, но я не двигаюсь. Я не издаю ни звука.

Я уже давно поняла, что слова ничего не значат, ложь так же легко подается, как вода из крана, и пока я не буду уверена, что в этом доме нет врагов, я буду оставаться здесь, где безопасно.

Внутри меня все еще жила маленькая девочка. Она все еще боялась возвращаться домой, боялась выходить из своего укрытия. Во мне жила маленькая девочка, которая, увидев этих людей, сразу же распознала опасность и боль. Мне нравится говорить себе, что я выросла, что я победила эти ужасы, но я лгала.

Я всегда лгала себе и была уверена, что всегда буду лгать.

Надела бы на себя суровый вид, и, может быть, это стало бы правдой.

Но я остаюсь под этим столом, обнимаю сына, укачиваю его, пока он не засыпает на моих руках, и тогда я тихо всхлипываю. Я плачу о себе, о своем прошлом, о своих кошмарах и боли, я плачу о людях, погибших или умирающих за дверью, и я плачу о своей свободе. Я плачу о свободе, которой у меня нет и никогда не будет.

Не из-за Габриэля и его насильственного брака, не из-за того, что я застряла в этих стенах, я никогда не освобожусь от кошмара, который был моей жизнью, моим прошлым и моим настоящим.

Я была сломлена.

Меня постоянно преследовало прошлое насилие, мне каждый день напоминали о том, что я не справляюсь, что я не могу обеспечить себя.

Именно тогда, когда я потерялась в этом смятении, я услышала, как дверь в офис со щелчком открылась.

Сердце подпрыгивает в горле.

Габриэль может говорить, какая я смелая, какая отважная, но я не хотела умирать. Я готова на все, чтобы защитить своего сына, но я не хотела умирать, в этом есть разница.

Стук шагов эхом отдается в моих костях, отчетливый звук одежды, стук кольца о металл.

В руках пистолет.

Я закрываю глаза и думаю о том, что я могу сделать.

Что я могу сделать?

Если бы они не ушли, их было бы гораздо больше, чем меня. У меня не было оружия. Ничего, что могло бы противостоять пуле или ножу.

Немного сдвинувшись с места, я стараюсь вести себя как можно тише, когда перемещаю Линкольна, чтобы он лег на ковер позади моего собственного тела. По крайней мере, я могу быть щитом.

Я держусь так, чтобы он был скрыт, и наблюдаю за пространством перед собой, ожидая появления ног.

Мне кажется, что мое дыхание отдается громким эхом в груди, что кто бы ни находился со мной в комнате, он может услышать хрип моих легких.

Он подходит ближе.

Еще ближе. Пока уверенные шаги не затихли сбоку стола.

Черные брюки. Черные кожаные туфли и широкая стойка.

Рука ударяется о крышку стола, вторая опускается с пистолетом, зажатым между сильными, ловкими пальцами.

Он приседает, и крик нарастает, готовый вырваться из меня, пока не появляется его красивое, жестокое лицо.

— Габриэль! — кричу я.

Я не думаю, прежде чем броситься на него.

Он без колебаний ловит меня, обхватывает своими мощными руками, пистолет упирается мне в позвоночник. Он зарывается лицом в мои волосы, а я — в его шею, вдыхая ставший уже слишком знакомым запах пряностей и кожи. Этот запах успокаивает ужас в моей голове.

— Я держу тебя, leonessa, — успокаивает он. — Leonessa mia (прим. пер. — моя львица), я держу тебя.

— Линкольн, — всхлипываю я ему в шею, и он замирает. — Он все еще спит.

Я прижимаюсь к нему, позволяя ему еще больше прижать меня к своей груди, следуя за его телом, когда он устраивается поудобнее и затаскивает меня к себе на колени, обнимая почти также, как я обнимала своего сына. Я свернулась калачиком у него на коленях, и в какой-то момент он уронил пистолет на пол, который все еще оставался в его руке, прижав ладонь к моему позвоночнику, а другую — к волосам, пока уткнувшись лицом в его плечо, я плакала.

Я не стыдилась того, что мне было так комфортно, что я позволила ему обнять меня. Я нуждалась в этом.

После всего этого я нуждалась в нем.

И одна эта мысль была не менее страшной, чем то испытание, через которое я только что прошла.

Глава 21

Габриэль

Она дрожит, прижимаясь ко мне, эти глубокие всхлипы сотрясают ее кости и тело. Ее слезы прекратились, но печаль была глубока до мозга костей.

— Leonessa mia, — шепчу я ей в волосы, перенося руки с того места, где я ее обнимал, на лицо. — Теперь ты в безопасности.

— Они… — она прерывается, замирая. — Они пришли из ниоткуда. Не было никакого предупреждения. Кольт! — ее голос срывается на рыдания. — Его застрелили! И Нейт, я не знаю, что случилось!

Я прижимаюсь губами к ее лбу, позволяя ей почувствовать меня, ощутить мое присутствие, безопасность самой себя. Неровный стук ее сердца ударяется о мою плоть, вид ее наполненного ужасом взгляда и бледной кожи будет преследовать меня всю жизнь.

— Давай встанем, хорошо? — уговариваю я.

Не было сомнений, что она в шоке, и мне нужна была помощь Девона.

Я не был врачом и не собирался притворяться им, но ей было комфортно и спокойно рядом со мной, и я позволил ей это.

— Линкольн, — говорит она.

— Я подниму его, — говорю я ей. — Просто постой минутку.

Она вяло кивает.

Я помогаю ей опереться о край стола, и она тут же обхватывает руками свое тело. Я протягиваю руку и поднимаю с пола своего племянника, прижимая к себе его спящую фигуру. Она смотрит на меня, когда я беру его, и, к моему удивлению, еще больше расслабляется при виде своего сына в моих объятиях.

— Пойдем, Амелия, — я держу мальчика одной рукой, а ее другой. — Пойдем.

Я прижимаю ее к себе, моя рука все еще сжимает пистолет, но я обнимаю ее за плечи. Мы делаем это осторожно, шок заставляет Амелию медлить.

— Смотри на меня, — приказываю я, чтобы она не видела тел, когда мы выходим в фойе, где я могу потом отвести ее к лестнице.

Она не поворачивает лицо ко мне, и тут как будто что-то щелкает в ее голове.

— Нейт! — кричит она, заметив тело на мраморном полу, где кровь остывает вокруг его безжизненного тела.

— Амелия! — кричу я, но она отходит от меня, чтобы подойти к нему, и опускается рядом с телом. Он был мертв. Три выстрела в спину и один в шею, но Амелия все еще пытается разбудить его, новые слезы текут по ее лицу.

— Амелия, — успокаиваю я. — Все в порядке, пойдем.

Ее остекленевшие глаза встречаются с моими в тот самый момент, когда сзади раздаются тяжелые и громоподобные шаги.