"Фантастика 2023-198". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Далин Максим Андреевич - Страница 566

– Почему – нечестиво?! – поразился принц, садясь. – Ты же совершенно добродетельная женщина!

– Пусть господин оденется, – напомнил Шуарле. – А то он смущает добродетель госпожи.

Тхарайя подобрал рубаху с ковра, просунул голову в ворот и посмотрел на меня выжидательно. Мне было всё труднее не хохотать, но я сдерживалась.

– Знаешь, – сказала я, – добродетельные женщины не слушают ночью советов драконов-язычников, понятия не имеющих, что такое стыд, а тем более – не пытаются следовать этим советам. И ещё: насколько мне известно, добродетельные женщины не кусаются.

– Ты кусаешься?! – воскликнул Шуарле.

– Я не заметил, – сказал принц, найдя, наконец, штаны.

– А я заметила, – сказала я. – Это получилось случайно, но кто мне теперь поверит!

– Мне надо уходить? – спросил Тхарайя, садясь рядом со мной, чтобы одеться совсем. Он выглядел по-настоящему грустным – и я не выдержала. Я обняла его сзади, сцепив руки на его груди, прижалась щекой к его спине и сказала:

– Я не хочу, чтобы ты уходил. Просто – вправду надо выкупаться, иначе мне неловко.

– Вот как! – отозвался он повеселевшим голосом. – Лиалешь, если это так, то всё в порядке. Видишь ли, мне впервые захотелось остаться и не отсылать женщину, а теперь я чувствую себя глупо.

– Вовсе не глупо, – сказала я. – Пусть будет так, как ты хочешь.

И тогда принц сгрёб меня в охапку вместе с покрывалом и понёс вниз, к бассейну. Я хихикала и делала вид, что вырываюсь; Шуарле бросил мне платок, и я зарылась в него горящим лицом.

Тхарайя обещал, что я не буду чувствовать себя чужой – я и не чувствовала.

Мы нарушали все запреты и кодексы всех вер – но тот колдовской огонь, который в нас горел, видимо, был очень памятен обитателям замка: никто ни разу не упрекнул меня. Мне не захотелось жить на женской стороне – я и не жила. Для меня освободили две комнатушки в башне принца, на страшной высоте, под самым шпилем; туда принесли зеркала, ковры и подушки, накурили сандаловым курением, обрызгали жасминовой эссенцией – и я там поселилась. Свита Раадрашь не поднималась ко мне, им было запрещено покидать тёмную сторону; заходила лишь сама принцесса – постепенно я научилась с ней разговаривать и радовалась её посещениям. Обществом прочих дам я была сыта по горло, а потому, как и Раадрашь, предпочитала беседовать с мужчинами, к числу которых относила, несмотря ни на что, и Шуарле.

Моё время наполнилось смыслом и энергией. Я училась читать на языке ашури и учила всех желающих своему языку. Я пыталась рисовать. Я вышивала; мне не вдевали нитку в иголку, я сама освоила это хитрое дело – зато Шуарле болтал со мной или пел для меня; его голос был не ангельским, но милым. Все жители замка при любой возможности рассказывали мне истории и предания. Я молилась Господу и приносила в капище Нут свои ленты, чтобы оставить ей в дар. Я веровала во всё, ничего не боялась – и в моей голове, кажется, немного перепутались догмы разных церквей.

Несколько раз я видела колдуна Керима. Он поразил меня с первой встречи, когда чудом вызывал огонь; у него было такое безобразное и притом доброе лицо, что я никак не связывала его странные чудеса с некромантией и прочими грязными чарами. Колдун, конечно, не был врагом Божиим; он ведь учил Шуарле летать. Я приходила смотреть – это помогало моему другу, но не слишком: мы все чувствовали, что он боится. Когда люди проделали с Шуарле эти ужасные вещи, он был ещё совсем младенчиком, дрянная магия убила в нём спокойствие и уверенность в себе; теперь эти качества тяжело возвращались. Моё присутствие вдохновляло Шуарле: он раскрывал крылья, такие же огромные и острые, как у всех медных птиц, но, к сожалению, вдохновения не хватало на долгий полёт. Шуарле отрывался от земли на высоту человеческого роста или чуть выше, наверху его оставляла уверенность – и он планировал вниз.

Моего бедного друга, впрочем, восхищало и это. Глаза у него горели, он часто дышал, размахивал руками и вопросительно заглядывал в лица нам с колдуном. Какой бессердечный мог бы сказать ему, что полёт был плох? И Керим ухмылялся, отчего его лицо очень походило на намасленный блин, уверяя, что пройдёт совсем немного времени, и Шуарле будет парить в небесах подобно орлу.

Колдун с самого начала казался мне хорошим человеком, но он стал моим личным пророком, когда в один прекрасный день протянул ко мне широченные ладони – тем жестом, каким их протягивают к огню озябшие, – и сказал, что внутри меня загорелось новое пламя. За это известие я поцеловала его в толстую лоснящуюся щёку – но сказать о ребёнке Тхарайя побоялась.

Мой принц слишком долго ждал. А вдруг чего-нибудь не получится? Я, впрочем, никогда не верила в его бесплодие и не сомневалась, что у нас будет ребёнок, – именно сын, – а оттого даже не удивилась особенно; но Тхарайя слишком долгое ожидание сделало недоверчивым к любой удаче. Жители Ашури, всё равно хвостатые или бесхвостые, одинаково верили, что необдуманное слово может разрезать счастье, подобно ножу, а взгляд ранит, как стрела, – могла ли я заставить его сомневаться и нервничать!

Я только спросила колдуна, не повредят ли будущему ребёнка наши с Тхарайя чрезмерные радости. Керим, по обыкновению, ухмыльнулся во весь рот, утопив глазки в щеках, и отвечал, что радости ещё не вредили никогда и никому, – вот горести могут повредить, но горестей в обозримом будущем, слава богам, не предвидится. Не верить нельзя было – и я предалась радостям со спокойной душой.

Принцу нравилось дарить мне причудливые и драгоценные вещицы вроде тяжёлого золотого ожерелья, сплетённого из фигурок драконообразных чудовищ, браслетов в виде змей с рубиновой чешуёй, обхватывающих руку от запястья до локтя, длинных бус, свисающих с шеи почти до пояса, или браслетов для ног с золотыми колокольчиками. Я потеряла последний стыд и при наших вечерних встречах показывалась ему, прикрытая лишь этими украшениями и косами – и Тхарайя ловил меня, как бабочку, а потом сидел на ковре у горящего камина, смотрел на меня заворожённо и пел песни.

Все аглийе пели о любви, подобно настоящим птицам. Я часто слышала, как пели воины Тхарайя и его рабы; в песнях бойцов попадались такие слова, что меня бросало в жар. Пели и женщины, их песни были более целомудренны и не так витиеваты; разве что Раадрашь не любила петь, называя пение и танцы женским утешением для развратных лентяев. Но так, как принц, не пел никто: он, кажется, импровизировал признания на ходу, потому что слова его песен, совершенно восхитительного и безумного свойства, ни разу не повторились.

Всё, что мне рассказывали о жизни в браке, оказалось ложью. Да, Тхарайя часто пропадал целыми днями, возвращаясь только с наступлением темноты: вместе со своими сторожевыми демонами он с птичьей высоты следил за безопасностью на границах страны. Да, его суждения иногда шокировали меня. И да, он не просто частенько думал о греховных вещах, а грех пропитывал его насквозь, он сам был – сплошной грех, хотя понятия об этом не имел. Я решительно не могла его за это упрекать.

Иногда я вспоминала, как мои бедные дуэньи называли докучным бременем время, проводимое в обществе мужчины, – и каждый раз удивлялась. Разве можно вообще ничего не чувствовать? Я хочу сказать, да простит мне Господь: разве для них любовь не превращала в сплошной восторг все телесные ощущения, даже боль?

Если это так, думала я, значит, Тхарайя прав. Дело вправду в особой милости Нут. Я купалась в счастье, любви и ожидании прекрасного будущего. Оставаясь одна или с Шуарле, всегда пребывающим в курсе любых моих дел, я принималась мечтать о том, как у меня родится ребёнок, Тхарайя утвердят в титуле наследника престола, мы покинем горный замок, чтобы повидаться с государем, его отцом, я увижу прекрасную страну за горами – и вся жизнь будет похожа на пряную сказку.

Я совсем забыла, что, кроме Нут, в мире есть и другие боги…

Антоний

Откровенно говоря, уже перед самым отплытием в поход мне испортили всё чудесное расположение духа. А с самого начала так хорошо шло! Я сказал замечательную речь на пристани, просто не знаю, откуда слова взялись! Все пришли в восторг, а народу собралась целая толпа. Там были мои друзья, верные священники – и тысяча, наверное, или даже больше энтузиастов и подвижников. Я даже удивился, сколько сторонников у нашего святого дела. И какие лица! Сплошное пламя истинной веры, орлы, львы!