"Фантастика 2023-201. Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Семенов Павел - Страница 781

– Крещеный. Верю.

– А я вот нет. Атеистом воспитали.

– Все во что-то верят… – Я тоже посмотрел наружу.

Пилот закладывал круги, пытаясь увернуться от пикирующих на нас истребителей, отчего в иллюминаторе все мелькало с неимоверной скоростью.

– Кто-то в Бога. Кто-то в светлое коммунистическое будущее.

– Я тоже раньше думал, что лучше рай на земле, чем сказки про рай на небе. – Власов с усилием попытался повернуться. – А теперь хочу исповедаться.

Ну его на хрен! Меня мутило от болтанки, я сплюнул на пол.

– Я не поп, чтобы этим заниматься. Если выживем, служи честно, не предавай друзей и страну, бей фашистскую гадину. Вот и вся моя исповедь.

Власов хотел что-то сказать, но СБ вдруг резко начал набирать высоту. Власов замолчал, закрыл глаза. Вот что это было: генерал, командарм, разговаривает с каким-то старлеем даже не как с равным, а душу излить пытается? Видать, понял, что перед смертью все равны. Или это ранение на него так повлияло?

– Все в порядке, товарищи! – Второй пилот уже не выглядел так бледно. – Отбились. Ушли, гады.

Левое плечо начало дергать на подлете к Москве. Неприятно. С утра как-то нехорошо зудело, а потом вот это. Самолет не то место, где можно спокойно раздеться и посмотреть, что там случилось. Холод, сквозняки из пулевых отверстий и воздушные ямы – непременные спутники полета. Говорили, что позже в пассажирских самолетах даже дают поесть и разносят лимонад. Но это через пятнадцать лет, а сейчас… А раненые? Мне вот Власова стало немного жалко: уж если мне, здоровому, хреново, то ему на носилках – втрое против моего. Но он, гад, держался. Бледный весь, мокрый от пота, зубы сцепил и отлежал остаток полета молча. Исповедоваться больше не пробовал.

В Чкаловском, на аэродроме, нас встречали. Целая делегация собралась. Медики – за своими, чекисты – за своими. Меня сразу нашел какой-то деятель с петлицами лейтенанта связи и взмахнул перед носом удостоверением, да так быстро, что невозможно было даже понять, на каком языке там написано, не говоря уже что. На связиста он был похож еще меньше, чем Костя-финансист. Что-то такое в нем было. Нет, буквы «Н», «К», «В» и «Д» не горели у него во лбу ясным пламенем, но контора чувствовалась безошибочно. Наверное, во взгляде больше всего. Какое-то выражение, знаете, вроде «живи, пока я добрый». Единственное, что я понял из его требований, так это желание поскорее завладеть «Голиафом».

– Очень хорошо, товарищ лейтенант, – решил я сыграть простого дубоголового службиста, – дайте-ка еще раз посмотреть ваше предписание. А то, знаете, вещь секретная, мало ли что…

Чекист полез в карман и подал мне бумаги. Я только что губами не шевелил, когда читал. Пальцем по строчкам водил, это было. А он аж приплясывал от нетерпения. Таблеток авиаторских нажрался, что ли?

– Удостоверение в развернутом виде покажите еще раз, – нудным голосом потребовал я. Не знаю даже, чем он меня взбесил, что я решил на нем отыграться? Будто кто-то изнутри подзуживал: «Давай еще». И после нервно сунутого мне чуть не под нос удостоверения продолжил: – Вот по описи вам два пакета, – я вытащил из портфеля и передал лейтенанту большие конверты из плотной бумаги со всеми положенными причиндалами, – и мешок с печатями, пломбами и прочим. Все у меня.

– А изделие? – сначала растерянно спросил фальшивый связист. – Где, мать твою, ящик с машиной?! – завопил он, перекрикивая гул моторов.

– Вы мою маму, товарищ лейтенант, не трогайте. Она давно умерла и по возрасту вы никак…

– Да я вас… – зашипел чекист. – Ваньку мне тут валять? Арестую, сволочь! Ты у меня к концу недели на Колыме будешь! Вы там у себя в Киеве охренели совсем!

Все то, чего опасались ребята, потрошившие «Голиафа», свершалось у меня на глазах. Понятное дело, что после рапортов с описанием машинки кто-то в высоких кабинетах решил танкетку прикарманить и получить все почести. Видать, и этому деятелю тоже орденок обещали, а тут облом вышел. Вот он и осерчал, бедолага.

Цирк прекратил Кирпонос, которому надоело меня ждать. Он сделал пару шагов от ожидавшей нас «эмки» и спросил, как это умеют одни только большие начальники: вроде и негромко, но так, чтобы все слышали и делали выводы. Желательно раньше, чем руководитель закончит говорить. Я так даже не пытался, все равно не получится.

– Соловьев, вы там долго еще? Я вас что, ждать должен? Две бумажки отдать не в силах? Или это лейтенант нас задерживает?

Видать, до чекиста в пылу сражения за награду Родины не до конца дошло, кого он заставляет ждать, и он проблеял, повернувшись к комфронта:

– Но вот… прибор… машина… – При этом он старинным рыбацким жестом пытался показать, каким, по его мнению, должен быть недополученный ящик в ширину.

– Оставлена в Киеве моей властью, – закончил фразу Кирпонос. – Вопросы?

Интересно, это мне показалось или чекист и вправду рванул с места так быстро, что на меня дунуло неизвестно откуда взявшимся свежим ветерком?

– Вот ты, Петя, как дитя малое. Зачем ты с этим хлыщом завелся? – выговаривал мне генерал, пока мы шли к машине. – Времени нет совсем, а они… – Он расстроенно махнул рукой и полез на заднее сиденье.

Радоваться и вправду было нечему. Хотя Конотоп и держался каким-то чудом, но именно что чудом. Фронт трещал по швам и вот-вот должен был рухнуть. Если только немцы не выдохнутся. И Гудериана с Клейстом пощипали знатно. А они все перли вперед, понимая, что в их положении остановиться – значит проиграть. Да, по сравнению с прошлым разом падение Киева оттянули уже на неделю, если не больше, и масштаб катастрофы должен быть меньше. Но ведь сравнить один я могу! А для всех остальных это как раз и выглядит крахом.

Так что нервное ожидание развязки попытки Клейста затянуть мешок под Кременчугом не праздное. Вряд ли у немцев хватит сил на второй заход. И их резервы не бесконечны, а потери у них как бы не больше наших. Если первый штурм Киева им обошелся тысяч в сто, то сейчас как бы не вдвое больше у них полегло.

Наверное, и комфронта думал о том же, потому что вздохнули мы почти одновременно. И выглядело это совсем не смешно.

Неизбежное зло в виде заселения в гостиницу, оформления продаттестата и прочих бумажек, без которых военному человеку не прожить и дня, заняло пару часов. Я нервничал и пытался торопить события, чтобы поскорее вырваться к Вере. Генерал молча смотрел на мои терзания. Наконец, последняя печать на последней бумажке поставлена, я нетерпеливо сложил это добро в кучу и спрятал в карман гимнастерки. В левом плече, до этого молчавшем, а потому на время если и не забытом, то отодвинутом на задний план, ощутимо стрельнуло.

– Ты не заболел, Петя? – немного встревоженно посмотрел на мою сморщившуюся физиономию комфронта. – А то выглядишь… не особо хорошо, бледный вон весь.

– Поцарапался где-то, ничего страшного, Михаил Петрович, – быстро ответил я. – Сейчас у Веры разденусь, посмотрю… Виноват, товарищ генерал. – Я тут же попытался исправиться. – Разрешите отлучиться, жену увидеть. Хоть на пару часов…

– Иди уже, – махнул рукой комфронта. – В шесть утра чтобы здесь был как штык. Да погоди ты, не лети, – остановил он меня, от нетерпения готового выбежать, и кивнул на телефон: – В гараж позвони, пусть машину пришлют.

ГОНовский шофер не отличался от своих собратьев по гаражу особого назначения: молчаливый и ничему не удивляющийся. Услышав адрес госпиталя, он кивнул, и машина, мягко рыкнув, тронулась с места, оставив сзади громаду гостиницы «Москва». Давит меня это здание, не люблю я его. Да, от Кремля недалеко, пять минут неспешно прогуляться – и ты на Красной площади. Но очень уж роскошно для меня. У Кирпоноса, к примеру, в номере стоял в гостиной рояль, а в ванной, наверное, при желании втроем можно было плюхаться. Понятное дело, что заселили туда, где свободно было, и комфронта вряд ли будет музицировать в паузах между совещаниями, и номер с пианинами себе не требовал. А мебель? Наверное, из царских палат перетащили. На стул сесть страшно: а ну как вышивку повредишь? А на фронте ребята сухпаем в мокром окопе давятся и за счастье считают.