"Фантастика 2024-3". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Лоскутов Александр Александрович - Страница 594

Заимка как раз потеряла шестого кормильца. Бедолагу поломал говорящий медведь, гуляющий по лесу и задающий людям разные глупые загадки. Не отгадал – поломает. Отгадал – задерет. Несчастливый разбойник не отгадал.

Без добытчика остались тридцатипятилетняя баба и двое детишек – мальцы восьми и одиннадцати лет. Правда, не его детишки, а предыдущего мужа, нарвавшегося во время грабежа на крестьянские вилы.

Когда телега подъезжала к заимке, из засады, устроенной на дереве, выскочили пострелята, соскользнули по потайной веревке и завопили на бегу, торопясь обогнать вернувшихся разбойников:

– Матка, матка, нам нового папку привезли!

Залаяли тощие дворняги. Из домов вышли женщины и дети.

– Ну, Трина, согласится добрый молодец горшечник с нами промышлять – будет твоим! – громко пообещал вдове главарь.

Трина была под стать прапорщику: дородная, невысокая и такая же красавица.

Тяжелого бессознательного Палваныча сгрузили наземь, облили водой.

Пленный зашевелился, замычал, морщась от вернувшейся головной боли.

– Эй, вы бы ему вообще руки-ноги ножами отхватили! – крикнула Трина, глядя на посиневшие кисти прапорщика.

– Ай да женщина! – захохотал главарь. – Еще олень живехонек, а шкурку уже не смей помять!

Разбойники заржали.

– А ты, Циклоп, хоть и мужик, да соображения у тебя меньше, чем у бабы, – едко ответила вдова, передразнивая шепелявящего разбойника. – Тебе нужен добытчик? Так какого рожна ты его калечишь?

Теперь одобряюще усмехнулись жены да старшие девчонки.

– Ладно, развяжите, – велел главарь.

Освобожденный от пут Палваныч стал растирать запястья, потом выдернул кляп. Сел, чувствуя, как к посиневшим местам приливает кровь, кожу щекочут первые покалывания…

– Ну, брат горшечник, – Циклоп ткнул его носком башмака. – Есть к тебе разговор. Выбирай, с нами ты или нет. Ежель с нами, то будет тебе женщина и, не обессудь, пара деток. Станешь об их прокорме заботиться, с нами промышлять…

– Ага, горшечников всяких трясти, – вклинился долговязый худющий разбойник.

– Заткнись, Жердь, – рявкнул главарь и вернулся к теме. – А если не любо тебе жизнью вольной жить, иди на все четыре стороны.

В пальцы Палваныча пришла адская ломота.

– Уй-е! – выдохнул он, прижимая руки к пузу.

– Это значит «да» или «нет»? – расплылся в садистской улыбке Циклоп.

Прапорщик внимательно посмотрел в лицо главаря.

«Хрена лысого он мне даст уйти, битюг окаянный», – понял Палваныч.

– Ну… – прохрипел он. – Люди вы, я гляжу, веселые. Оценил. Харю тому, кто меня связывал, я, скорее всего, разобью. А в остальном вы меня устраиваете.

Теперь уже ржали все.

– Но мы тебя проверим, горшечник, – пообещал Циклоп. – Забирай мужика, Трина. Властью, данной мне самим же мной, объявляю вас мужем и женой. Пацаны, дайте уход лошадям. С остальным барахлом завтра разберемся.

Люди потихоньку разошлись. Остались женщина с двумя пареньками. Ребята занялись лошадями.

– Я Трина.

– Пауль, – ответил прапорщик.

– Пойдем, Пауль.

«Они называли меня горшечником, стало быть, не нашли мешков с золотыми вещицами. Хорошо…» – размышлял Палваныч, топая за новой женой и строя планы побега.

Половина дома Трины поражала пестротой и бедностью. Предыдущие кормильцы натаскали всякого ненужного барахла, и в горнице раз и навсегда создалось настроение цирка шапито – вроде бы и цветасто, да голо. Большое лоскутное одеяло на единственной широченной кровати, половик, сшитый из цыганских тряпок, дубовый стол и хлипкие табуретки. Черная от копоти печь. Штук шесть сундуков. Дырявые, но чистые занавески…

Все, что зависело от Трины, было аккуратным, а вот домовитого хозяина явно не хватало.

– И что дальше? – хмуро поинтересовался прапорщик, сев на качающуюся скрипящую лавку.

– Помойся. Вот полотенце. Лохань с водой во дворе. Потом поговорим. А вечером – свадьба. Ты привез хорошее приданое, – улыбнулась женщина.

«А улыбка у нее красивая», – отметил Палваныч.

Он помылся, отдуваясь и плещась, словно бегемот.

Вернулся в дом.

– Инструменты есть?

– Что?

– Молоток, гвозди, другое…

– А! Сейчас, сейчас, – Трина открыла крайний сундук и достала из него ящичек с инструментами.

В следующий час прапорщик починил лавку, табуретки, укрепил стол, подправил сундуки, подновил дверь.

– Мел есть?

Мел нашелся у соседки. Трина сходила, принесла. Палваныч развел с водой, нарвал травы, связал подобие кисти, выбелил печь.

Вспомнил про мешок муки, лежавший в телеге. Принес.

Он сам не объяснил бы, что за благотворительность на него напала. Просто в охотку было, и от головной боли отвлекало.

Женщина приготовила обед, позвала детей.

Поели пареной репы. Что может быть сытнее и проще?

Затем пацанов выставили на улицу, а сами вновь сели за стол у окна и проговорили оставшиеся полдня о жизни непутевой.

Прапорщик Дубовых ощущал себя, будто в купе плацкартного вагона. За занавесками – Зачарованный лес, напротив – задушевная собеседница.

Трина рассказала о том, как малюткой пошла за грибами в лес и заблудилась, вышла к заимке. Как первый муж привез ей из очередного набега золотые серьги, а на следующий день получил вилы в брюхо. Она тогда снесла эти серьги прочь от заимки и зарыла, навсегда забыв место. Потом про второго… Про детишек…

Палваныч поведал о своей семейной жизни, прервавшейся на самом излете. Разошлись с женой, буфетчицей. Разлюбила. Ведь если у мужика комната в малосемейке, а не отдельная квартира улучшенной планировки, то о любви не может быть и речи. Тем более с прапорщиком N-ского полка ракетных войск Российской Федерации после распада Союза Советских Социалистических Республик.

Разволновавшийся Палваныч излагал свою историю в лицах, а Трина слушала внимательно, хотя не понимала практически ничего из очень умного рассказа Пауля. Чувствовалось, что на родине он был далеко не последним человеком.

А уж когда в повествовании стал фигурировать лысый король распавшегося Союза, женщина догадалась: ее новый муж был фигурой если не равной королю, то сопоставимой с ним по величию.

Такое сокровище упускать нельзя.

Новобрачных позвали на пир.

Обычай разбойничьей заимки предписывал устроение свадеб не виновниками торжества, а остальными поселенцами. Это было одновременно и праздничным подарком, и экономило средства каждой молодой семьи.

На освещенном факелами общем дворе стояли сдвинутые столы. Снеди было мало, зато браги – вдосталь. В центре сидел Циклоп, по краям – вся разбойничья братия.

– А вот и молодые! – проорал уже размявшийся брагой главарь. – Садитесь, садитесь…

Началась свадьба. Вступающим в брак желали всякого. Как правило, здоровья и богатства. И только барыга, получивший намедни сапогом в рожу, искренне пожелал прапорщику:

– Чтоб ты сдох!

Обиженного быстро усмирили, пир продолжился.

Перекусив и подвыпив, взрослые стали петь, кое-кто подыгрывал на рожке и лютне. Дети плясали.

Как водится, сначала орали что-то очень веселенькое, иногда похабное, иногда не очень. Например, голосили хором такое:

Потом пригорюнилась свадьба, притухла. Пустила пьяную слезу. Дернула минорные струны, выдула из рожка жалобные всхлипы: