!Фантастика 2024-4". Компиляция. Книги 1-16 (СИ) - Проскурин Вадим Геннадьевич - Страница 406

— Можешь, заодно объяснишь про этот другой трон? Пока все немного запутано.

— Я как раз собиралась. И ты несносен, Гарет Крейтон, ты знаешь это? Ты самый худший слушатель на свете, с тобой нормально разговаривать невозможно! Ты только кажешься тихим, но ты ехидный, противный и вставляешь глупости совсем не к месту. Я тебя ненавижу.

— Прости пожалуйста, — он изобразил раскаяние. — Я немного на нервах.

— Ладно, фоморы с тобой, — Анвин перестала сердиться также быстро, как начала. Она и при жизни быстро обижалась и столь же быстро забывала обиду. По-своему Гарету даже нравилось это. — Значит, вот как оно случилось. Однажды я оглянулась и поняла, дома никого нет. Ни папы, ни слуг, вся усадьба вмиг опустела. Я и не заметила, куда они подевались. За окном собирались тучи, будто готовился пойти дождь, и темнело. Я походила по комнатам, села листать книгу, кажется, что-то про историю римлян. Про то, как Цезарь любил Клеопатру, — ее лицо приобрело романтическое выражение. — Потом мне захотелось есть, но слуг по-прежнему не было, и я решила приготовить сама. Спустилась на кухню, потом в погреб… а там пустота, во всех ящиках и мешках шаром покати, даже овощей не нарезать. И с ледника мясо пропало. Мне стало не по себе, я решила выйти во двор. Захожу в холл, а дверей наружу нету, вместо них глухая стена. Возвращаюсь в гостиную и хожу кругами без толку. Хотела выбраться через окно, да ставни закрылись сами собой, стоило мне к ним подойти. Я долго пыталась их распахнуть, а когда получилось — там только кирпичная стена за ними была. Я в нее так и била кулаками, без всякого толку. Лишь костяшки содрала. Болели жутко, и кровь выступила.

— Мне порой тоже снятся такие кошмары, — признался Гарет.

— Значит, ты меня понимаешь. Только это не был кошмар. Я села прямо на пол и принялась плакать возле этого закрытого окна, спиной прислонившись к стене. Я, наверно, только тогда наконец поняла, что я мертвая и все вокруг ненастоящее, и сама я неведомо где, и в настоящий свой дом больше никогда не вернусь. Потерялась и всеми покинута. Даже не знаю, был со мной папа или я сама его себе выдумала, а теперь наваждение закончилось. Не помню, сколько я так слезы по лицу размазывала, но долго, наверно. Ревела, как в три года, когда любимого мишку потеряла и найти не могла, только тогда мама пришла и утешила, а на этот раз никто не пришел. Когда я устала плакать, увидела дверь — точно тебе говорю, не было ее в той стене раньше, а теперь стоит, распахнутая, и к себе манит. С порога слегка сквозняком тянуло и петли скрипели. Я взяла и пошла, а что оставалось?

— Я не уверен, что ты поступила тогда правильно.

— Я и сама не уверена. А у меня были выходы получше, ты полагаешь?

Гарет немного помолчал, размышляя. Он бы и сам растерялся, окажись он на месте Анвин. Ее история звучала достаточно страшно — в чем-то даже страшнее, чем его собственные приключения в опустевшем родовом замке.

— Пожалуй, да. У тебя не было выбора, что тогда делать, — промолвил он наконец.

— Вот и я так решила. Могла, конечно, и дальше сопли по щекам размазывать, но толку с того? Шла я долго, сплошь коридоры без окон, обитые деревом, такими, знаешь, резными панелями. Коридоры петляли, раздваивались и троились, постоянно перекрестки, иногда какие-то просторные залы. Много хлама, сплошная пыль толстым ковром, повсюду старая мебель, в кучу свалены книги в кожаных переплетах. Жутко хотелось их рассмотреть, но я не решалась. Направление я выбирала непонятно каким чутьем, словно в сказке, когда идешь по дорожке из крошек печенья, в домике злобной ведьмы. А потом я добралась до лестницы — узкой, винтовой, уводящей наверх, в темноту. — Анвин запнулась. — Добралась и пошла по ней.

Ее интонации изменились и сделались совсем тревожными, лицо потемнело.

— Все в порядке? — спросил Гарет, ощутив тревогу.

— Ничего не в порядке, и ты замечательно понимаешь это и сам.

Девушка потянулась за кувшином с водой, отставленным Гаретом на пол, и шумно из него отпила. Вытерла рукавом губы и лишь затем неторопливо, будто нехотя продолжила, избегая при этом смотреть Гарету в глаза.

— Я шла очень долго, сквозь мрак. Ничего порой совершенно не видела, только держалась за перила руками, а они будто заледенели, и пальцы жгло холодом. Больше всего я боялась упасть и свернуть себе шею, хотя чего мне бояться, покойнице? Только тогда я об этом не думала. Просто шла себе, хотя давно сбила дыхание и в боку ужасно кололо. Хотелось остановиться и отдохнуть, но вот только никак не могла почему-то. Меня что-то гнало за собой, звало, призывало, не оставляло в покое. Не подчиниться, ослушаться просто не получалось. Наконец я не выдержала и упала. Так и хотела на ступеньках остаться лежать, но все равно поползла, хватаясь за каждую ступеньку руками. А потом появился он.

— Кто — он? — спросил Гарет резко. — Что за тварь тебе встретилась?

— Я не знаю. Я не видела его лица. Он был как тень, как само средоточие тьмы. Ее сердце, ее воля и плоть. Лестница пропала. Я стояла посреди огромного зала, в окружении каменных колонн, а над головой проломленный купол. Серое небо и солнца не видно, ровный мертвенный свет. Я увидела трон, а на нем человека, мужчину в короне. Я тогда еще не знала, но это наш государь. Дунстан Третий, законный владыка Регеда. Не смейся, пожалуйста. Благообразный, в черных волосах кое-где седина, сам в алых одеждах, величественный и властный, но он сидел и молчал, словно скованный чарами, а этот, другой, стоял между нами, весь закутанный в тени, как в плащ, и этот плащ шевелился вокруг него. Они разговаривали о чем-то, но я не различала слов. Губы Дунстана шевелились беззвучно. А потом я снова упала, прямо в ноги темному — колени сами собой подкосились. Он развернулся и наступил мне на руку сапогом, да так, что кости все затрещали.

Анвин передернуло при воспоминании. Она опустила голову и резко, порывисто уткнулась лицом в колени. Подчиняясь нахлынувшим чувствам, Гарет не выдержал и обнял ее. Юный лорд Крейтон решительно притянул девушку к себе, всей кожей ощутив ее дрожь, словно свою собственную. Анвин мелко трясло, ее губы дрожали, глаза, как никогда прежде большие и широко распахнутые, уставились в потолок.

«Неважно, живая она или мертвая, друг или враг, но мне за нее страшно».

— Прости, — выдавила она кое-как. — Я сейчас справлюсь. Я все расскажу.

— Не надо, — Гарета укололо раскаяние. Душный и пряный, накатил стыд. Эта женщина, еще недавно противник и враг, вновь сделалась такой же знакомой и теплой, как тогда, навсегда, казалось бы, закончившимся летом, когда он точно так же сжимал ее в своих объятиях и не желал отпускать. — Это ты меня прости, если сможешь. Я держался с тобой, как последний подлец. Я не знаю, почему ты на меня напала, но верю, ты прошла через такое, что иначе бы просто не вышло. Отдохни и успокойся. Потом все объяснишь.

— Потом не смогу. Времени очень мало, я не знаю, сколько мне еще осталось. Скоро придется вернуться. Я кричала, а он стоял надо мной и не произносил ни единого слова. Вернее, он говорил, но беззвучно, и слова иглами ввинчивались в мозг. Перед глазами нарисовалась картинка — ты, Гарет, в каком-то лесу, среди стоячих камней, сидишь на траве и вглядываешься в лес. Он объяснил, я должна выманить тебя и убить. Я не хотела, честное слово не хотела, но все тело словно горело в огне, как если, наверно, прыгнуть в костер. Я каталась по полу и кричала, а он наблюдал и ему, кажется, сделалось очень смешно. Когда все закончилось, он заговорил вслух — я точно это запомнила, мужской голос, не молодой и не старый. «Хочешь, чтобы я повторил?» Я ему крикнула, чтобы он лучше подох, паскуда эдакая, и дерьмом своим захлебнулся, и тогда все действительно повторилось, только тянулось дольше раза в два, если не в три. А когда боль отпустила, я просто лежала молча и даже головы поднять не могла, настолько я обессилела. Хотелось попросту умереть насовсем. Он присел рядом на корточки. Лица я по-прежнему не видела, только щегольские сапоги и руку в черной перчатке. Он погладил меня по волосам, ты представляешь? Так, будто решил успокоить. Очень ласково, как отец меня гладил, когда несмышленым ребенком была и боялась грозы. И еще он сказал, издевательски совсем, «будет тебе, девочка, реветь».