Кровавая любовь (ЛП) - Халле Карина - Страница 30

— Зачем?

— Зачем? — повторяю я. — Ты знаешь, зачем. Ты видел, что со мной случилось. Если бы не ты, я бы умерла.

— Тогда тебе нужно держаться от него подальше.

— Ты знаешь, что я не могу.

Джеремайс поднимает подбородок.

— И зачем мне это? Потому что ты любишь его? Думаешь, меня это волнует? Любовь? Она только мешает.

Я с трудом сглатываю.

— Ты любил мою мать. Элис.

— Любил, — осторожно говорит он. — Но этого было недостаточно. Она была вампиром. У нее был муж. Вампиры и ведьмы не должны быть вместе.

— Потому что в итоге получается кто-то вроде меня.

Он сухо улыбается.

— Да. Вроде тебя. Ты была счастливой случайностью, но не всем бы так повезло.

Я фыркаю. Не знаю, черт возьми, в каком месте мне повезло.

— Видишь ли, — продолжает он, — в нашем мире любви недостаточно. На карту поставлено слишком многое, и большинство из нас — создания тьмы и ночи. Любовь предназначена не для нас.

Я на мгновение задумываюсь над этим.

— Значит, ты не можешь мне помочь? Или не хочешь?

— Только тьма может изгнать тьму, — говорит он. — Абсолон рожден тьмой. Ты не можешь изменить его своим светом.

— Ты сильно искажаешь слова Мартина Лютера Кинга, — замечаю я.

— Люди веками все делали неправильно, — говорит Джеремайс, обходя круг, пламя лижет его кожу, но не причиняет никакого вреда. — Так много внимания уделяется Богу, религии и тому, чтобы стать хорошим. И посмотри, к чему это привело. Точно так же, как любовь, глупая одержимость стать хорошими, чистыми и нравственными встала на пути у многих из нас. Есть только одна сторона, которая помогает нам быть теми, кто мы есть, кем нам предназначено быть. Ты не станешь великой и особенной, гоняясь за светом.

Жаль, что я не могу прочесть выражение его лица, оно постоянно меняется, это почти невозможно.

— Выйди вперед, дитя мое, — говорит Джеремайс, останавливаясь в середине круга и подзывая меня костлявым пальцем. — Пусть пламя благословит твою кожу.

Я колеблюсь. Родители сказали, что я прошла сквозь пламя невредимой, когда была ребенком. И это одна из причин, по которой они взяли меня с собой, вместо того чтобы оставить погибать. Потому что я не могла погибнуть. Но я об этом не помню. А еще смогла разжечь пламя руками и уничтожить Темный орден. Специально пройти сквозь огонь противоречит всем моим оставшимся человеческим инстинктам.

— Разве ты не хочешь контроля? — спрашивает он. — Разве ты не хочешь иметь возможность использовать свои способности, получать к ним доступ, когда понадобиться? Пламя воспламенит то, что лежит под ним, то, что ты слишком боялась увидеть. Выйди вперед, ведь ты об этом просила.

— Я смогу помочь Солону? — спрашиваю я.

Он кивает.

И это все, что мне нужно было услышать.

Я делаю глубокий вдох и прохожу сквозь пламя.

Ощущаю тепло, как будто меня облизывает жар. Ощущаю его. Но боли нет, и моя кожа не горит.

Но глубоко внутри что-то происходит.

Тьма сгущается в этом колодце.

Возникает ощущение огромной силы, но за это приходится платить. Не знаю, почему уверена, но я чувствую это. Как будто сила похоронена на самой темной глубине, спрятана в запертом ящике, и если открою его, значит потеряю нечто большее. Себя, свое достоинство, свою мораль. Все, что делает меня той, кто я есть, и все, кем я стремлюсь быть.

— Не отталкивай это, — говорит Джеремайс, пристально вглядываясь в мое лицо. — Именно это пламя пытается раскрыть. Заберешь, если впустишь.

То, как он это произносит, заставляет думать, что мы говорим здесь не об абстрактной тьме или силе, а скорее о существе.

Темном.

«Да», — скрипучий металлический голос шепчет внутри меня, голос, от которого кровь стынет в жилах, а конечности внезапно наливаются тяжестью от страха. — «Да».

Голос принадлежит не Джеремайсу.

Я встряхиваюсь. Выбрасываю все мысли об этом из головы, даю обещание никогда больше даже не думать об этом имени. Теперь я знаю, что в этой коробке, и никогда ее не открою.

Джеремайс разочарованно вздыхает, но не комментирует.

— Скажи мне, — спрашиваю я его с любопытством, — раз уж ты, кажется, так одержим тьмой, ты когда-нибудь был хорошим? Ты родился ведьмаком, верно?

Он поднимает брови.

— Личные вопросы? Хорошо. Да, я родился ведьмаком.

— Где?

— В северной Англии.

— Когда?

— Примерно через пятьдесят лет после того, как Скарде превратился в вампира. В тысяча четыреста десятом году.

Я смотрю на него с благоговением, у меня отвисает челюсть. Какого хрена? 1410?

— Как ты до сих пор жив? Ты бессмертен?

— Давай просто скажем, что меня трудно убить. Это подарок за все жертвы, которые я принес.

Я хмурюсь.

— Ты говоришь о буквальных жертвах?

— Ну, частично. Но нет. Я родился ведьмаком, первый, кому была дана конкретная цель. Я был первым истребителем, созданным, чтобы держать вампиров, которые выходили из-под контроля, в узде. Все истребители, которые когда-либо существовали, появились благодаря мне.

— Подожди, подожди. Остановись. Например, как мои родители? Джим и Элейн? Они каким-то образом произошли от тебя?

— Каким-то образом, — медленно произносит он. — Но да, их родословную можно проследить до меня. Я отец всех истребителей вампиров.

Мне неприятно задавать этот вопрос, но…

— Если такова твоя роль и всегда была… технически, я вампир. Почему ты меня не убиваешь?

— Меня это больше не интересует. Я очень давно не убивал их.

— Ладно. Тогда, если я твоя дочь, значит ли это, что я истребительница?

Он издает сухой смешок.

— Тогда тебе пришлось бы покончить с собой. Нет. Ты не одна из них, потому что твоя вампирская сторона отрицает это. Есть еще вопросы?

— Да. Когда ты успел стать таким… таким? — Я машу на него руками.

— Каким?

Злым.

— Лучшим другом с Темным.

Холодный ветер пронизывает меня насквозь, и я жалею, что снова произнесла это имя вслух. И по убийственному взгляду Джеремайса я могу сказать, что он чувствует то же самое.

— Когда решил жить вечно. И мне был послан этот дар. Кроме того, нужна была сила, дабы не отставать от вампиров.

— Он, — размышляю я. — Он создал вампиров, а затем тебя, чтобы держать вампиров в узде?

— Да. Иногда творения выходят из-под контроля.

— Натравил две враждующие стороны друг на друга и наблюдает, как они сражаются в дурацкой игре.

— Возможно, все это игра, — произносит он, и в его глазах вспыхивает пламя. — Но в этой игре я выигрываю.

Выигрывает? Если он не убивает вампиров в наши дни, то что считается победой для истребителя? Какова его конечная цель?

Выпрямляюсь, вспоминая, почему я здесь (где бы я, черт возьми, ни была) и почему позвала его.

— Ты сказал, что я смогу помочь Солону, — говорю я. — Итак, скажи, что я могу сделать.

— Снова к этому? — мягко спрашивает Джеремайс.

Я смотрю на него и жду, когда он продолжит.

— Есть только один способ избавиться от зверя, — говорит он. — Ты должна убить его.

— Можно убить зверя, не убивая Солона?

Быстрая улыбка.

— Вероятно, нет.

Я моргаю от этого.

— Хорошо, как убить зверя?

— Так же, как вампира. Ведьминым клинком.

Я качаю головой.

— Я не смогу заколоть зверя ведьминым клинком.

— Верно. Потому что ты не истребительница. Это не сработает. Ты разозлишь его только за мгновение до того, как он убьет тебя.

— Значит, я в полной жопе, вот что ты хочешь сказать, — ворчу я. — Ты хотя бы можешь научить меня его вырубать. Мне нужно уметь хоть что-то.

— Как я уже сказал, — говорит он раздраженно, как будто я испытываю его терпение, — ты должна быть готова использовать тьму для борьбы с тьмой. Пока что ты не восприимчива к этому. Но, возможно, в следующий раз, когда снова чуть не умрешь от его рук, наконец, перестанешь упрямиться и примешь правду. Или, возможно, просто умрешь — и меня не будет рядом, чтобы спасти тебя.