Клинки Юга - Сударева Инна - Страница 26

На старого сапожника никто плохого не подумал – тот был слишком дряхлым – ему уже за семьдесят перевалило. А вот на его сына – мужчину лет пятидесяти – все сразу указали пальцем. Он-де, злодей, над девочкой надругался и убил ее, чтоб его не выдала. То, что это мог сделать кто-то из своих, крестьяне и думать не могли – все хорошо знали друг друга, а убитая считалась красавицей и всеобщей любимицей.

Так как преступник был пришлый, то самосуд ему устраивать не годилось (хотя вначале бока сапожнику намяли славно), и для справедливого решения позвали Судью. К тому же и отец обвиненного на коленях ползал перед крестьянами, умоляя не казнить сына без положенного суда. А горцы и в самом деле были готовы сбросить сапожника в пропасть. Но порядок есть порядок…

Клименту дело сразу показалось ясным и простым. Он даже скучал, пока занесенными снегом тропами ехал в Белокамье, предполагая скорый суд и не менее скорое исполнение приговора – за изнасилование и за убийство полагалась смерть.

На первое расследование с ним отправился Бертрам, который уже больше года судействовал в Восточном округе, заменив погибшего отца…

Молодой Судья, как и положено, начал со сбора информации.

Староста Белокамья предоставил ему и Бертраму для проживания и работы свой просторный дом, а сам переехал вместе с семьей к брату.

Первым для допроса в просторную горницу крестьянского дома, временно превратившуюся в кабинет Судьи, привели злосчастного сапожника. Тот ни в чем не признавался, твердил, что «не делал злого никому». Но против сапожника говорили улики. Например серебряное колечко девочки, которое нашли в его сумке. И отец убитой показал, что сапожник был у него в доме и снимал мерки с ног жены и дочки, а последнюю погладил по голове и даже подарил самодельную подвеску из кусочков кожи. Стало быть, по словам отца, девочка ему очень понравилась.

Потом последовали допросы жителей, но их рассказы не добавили никакого проблеска. Женщины вспоминали, какой хорошей была погибшая, плакали и громко сморкались при этом в свои необъятные платки, а мужчины отвечали на вопросы коротко, часто такими словами – «ничего не знаю».

Когда в деревне не осталось никого, с кем он еще не разговаривал (кроме бессловесных животных), Климент уже хотел выносить приговор, и не в пользу обвиняемого. Но Бертрам тогда его остановил:

– Ты еще не всех допросил. Слишком торопишься.

– Чего же больше? Все указывает на сапожника.

– Самый главный свидетель при убийстве – это тело жертвы. Его мы еще не видели.

Дальше Климент лишь наблюдал, ощущая себя неумелым подмастерьем.

Убитого ребенка уже похоронили, и крестьяне сперва возмутились, узнав, что бедняжку откопают, чтобы осмотреть. Однако, мешать Судьям никто не осмелился – это бы приравнялось к государственной измене.

Поэтому все жители Белокамья стояли хмурой молчаливой толпой у ограды своего кладбища, пока дюжие землекопы деревянными лопатами разбрасывали свежую могилу. Судьи были рядом. Один – старший – невозмутимо наблюдал за их работой, второй – младший – беспокойно похлопывал себя рукой, затянутой в перчатку, по бедру.

Из черной ямы наверх подняли тельце, завернутое в белое полотно, осторожно положили на гору накопанной земли.

Бертрам махнул землекопам, чтоб стали дальше, сам подошел, быстро кинжалом вспорол саван, открыл голову, грудь погибшей.

Серое детское личико с застывшим на нем выражением крайнего страдания (как ужасно видеть такое на лице ребенка), темные, удивительно красивые вьющиеся волосы, и тонкая надломленная шея с черными отпечатками пальцев, сложенные крестом руки на груди, тоже тонкие, полупрозрачные…

– Смотри сюда, – сказал Бертрам, указывая на пятна на шее. – Внимательно.

Клименту было тяжело. Он никогда еще не видел мертвого ребенка, убитого ребенка. В нем все клокотало. Он представил себе, как кричала эта девочка, когда ее терзали. Наверняка, она звала маму, она просила не делать ей больно. Какой ужас был в этих теперь закрытых глазах…

Какие ресницы, густые, пушистые. Какая красивая девочка…

– Смотри же! – рявкнул Бертрам, видя, что из глаз юноши готовы брызнуть слезы. – Оплакивать – не наше дело!

Климент почти с ненавистью посмотрел на старшего брата: неужели он настолько холоден и черств?

– Чувства прочь! – прошипел Восточный Судья. – Твое дело – найти убийцу и насильника и наказать его, чтобы люди видели – зло всегда получает по полной! А ты из-за эмоций можешь приговорить к смерти невинного! Смотри же!

И Климент увидел.

Отпечатки пальцев, что задушили девочку.

Это были отпечатки тонких, даже изящных, но сильных пальцев. Не таких, какие были у сапожника – толстые и короткие; и не таких, какие имел обычный крестьянин. И еще – след от массивного кольца на отпечатке безымянного пальца левой руки.

– Руки благородного, – сказал Бертрам. – Я же чувствовал – не все тут гладко. Неужели в тебе ничего не шевельнулось, кроме жалости к жертве? Твое чутье Судьи?

– А ее колечко в сумке сапожника?

– Подброшено. Что может быть проще. Теперь надо узнать, какой дворянин был недавно в деревне…

Климент молчал. Он думал о том, что если бы поехал один в далекое горное селение, то уже бы давно приговорил к смерти невиновного…

Однако, нужно было продолжать расследование. И Бертрам подробно объяснил младшему брату, как следует действовать.

– Не могу же я за тебя все делать в Северном округе. Только если советом помочь, – сказал он юному Судье. – Иначе твой авторитет упадет ниже некуда.

Вновь Климент сел за широкий стол в селянской горнице, вновь потянулись по его вызову крестьяне в дом старосты.

Горцы, отвечая на вопросы Судьи, рассказали, что перед праздником к ним в деревню приезжал управляющий из Паленой усадьбы – закупать продукты для господского стола. Вместе с ним и подводами пожаловали в деревню два сына хозяина усадьбы, Эмилер и Флор.

– Как они вели себя в Белокамье? – интересовался Климент у старосты, искоса поглядывая на Бертрама, который сидел со скучающим видом на лавке у окна и рассматривал морозные узоры на стекле.

– Как вели? – чесал затылок крестьянин. – Да как обычно вели. Эмилер присматривал за управляющим, тот – пройдоха известный. И нас дурить любит и господ своих. Однако ж хозяйственник знатный – ловко хозяйство, значит, ведет…

– По делу говори, – нетерпеливо перебил Судья.

– А. Ну да. Эмилер – малый неплохой. Он старший, наверно поэтому…

Тут Климент нахмурился.

– А у Флора черти что в голове. Носился по деревне, парней задирал, девушкам юбки взметывал. Да мы к такому привыкшие, знали, что побалуется и уедет с миром. Молодой он совсем. Вашего возраста где-то, – говорил староста.

– Может, скажешь еще, что его черти в голове те же, что и у меня?! – почти взорвался Климент.

Крестьянин лишь захлопал глазами – ему не было понятно, почему так рассердился Судья.

– Как можно, господин мой. Как можно равнять вас, Судью Королевского дома, и этого балбеса? – пролепетал он. – И в мыслях не было.

Бертрам со своего места многозначительно кашлянул. И Климент в который раз поймал себя на том, что слишком несдержан. На самом ведь деле староста ничего такого не сказал…

Через день Судьи вместе с небольшим отрядом солдат, что сопровождал их в поездке в Белокамье, прибыли к стенам Паленой усадьбы и затрубили в свои рожки.

Разбираться не пришлось вообще.

Как только открылись тяжелые ворота усадьбы, из них выбежал тощий юноша, растрепанный и беспорядочно одетый.

С криком «Это я! Я!» он бросился сперва к Бертраму, хватая его за сапог, потом – прыгнул к Клименту и буквально повис на его стремени, говоря быстро-быстро:

– Снится! Снится! Каждую ночь! Маленькая ведьма! Приходит и смотрит! Смотрит! Глаза как угли! Жгут! Жгут!

В его же глазах пылало безумие. А на безымянном пальце левой руки глаз Климента зацепил толстый витой перстень из красного золота…

Выбежавшие следом старик в меховой накидке, другой юноша и еще несколько людей схватили сумасшедшего, оттащили прочь.