Обитель - Прилепин Захар - Страница 131

В страшном и сумбурном видении красноармейцы подплывали к их островку на лошадях – чтоб их не было слышно. Лошади фыркали и поднимали вверх головы с красными, безумными глазами, красноармейцы скалились…

Скорей разбудить Галю, отползти – они могли их не заметить. Но лодка! Куда деть лодку! Её можно очень быстро утопить… Да!.. Он побежал – на длинных, шатких ногах, словно нарисованных совсем маленьким ребёнком, держащим карандаш в кулаке, – к моторке, сталкивая её в море, – и лодка сразу же ушла под воду… “Что ты делаешь?” – закричала Галя вне себя от ужаса.

Артём проснулся с тяжёлой головной болью: как будто промеж бровей, на лоб, приклеили что-то чуждое, клейкое, занудное – и хотелось сорвать, содрать это.

В голове плотно стоял шум моря.

Галя уже не спала – лежала, похоже, не в силах выбраться из-под дождевика. Лицо её было хмурым, подурневшим.

– Сколько времени, как ты думаешь? – спросил он; слюны во рту не было.

– Начало пятого, – ответила Галя тихо и недовольно.

У неё были часы на груди под кожаным плащом, Артём видел, как она их вытаскивала вчера.

– Давай водки, что ли… – предложил Артём, – веселее будет.

Галя посмотрела на него и вдруг усмехнулась.

“Ну, слава тебе господи, – подумал Артём, – а то куда мы в таком настроении…”

Взял и сказал ровно то, что подумал вслух.

– Подай водки-то, – сказала Галя, потягиваясь, – …сударыне-барыне…

Вчерашний костёр выглядел неопрятно, словно его кто-то съел и потом срыгнул чем-то осклизлым на то же самое место.

Артём нашёл фляжку. Галя отпила и вернула. Принимая фляжку, он наклонился и поцеловал Галю в щёку возле губ. Щека была солёная, губы мокрые.

Галя недовольно взмыкнула: мешаешь проглотить! – и тут же вытерла лицо ладонью: то ли от поцелуя избавилась, то ли от водки на губах.

Артём не обиделся.

Чуть повеселевшие, собрали вещи. Загрузились почти что с задором. Неторопливо заправились. Артём с нарочитым кряком сдвинул валуны.

Мотор начали заводить уже в море, оттолкнувшись от берега.

Он завёлся с третьего раза – не успели толком напугаться.

Переглянулись и, ни слова не сказав, двинулись вдоль острова и налево – в море. Галя давала оборотов – от грохота мотора настало полное пробуждение.

Их не нагнали. С каждой минутой они всё дальше.

Солнце всходило торжественно – казалось, что вот-вот начнётся какая-то музыка.

…Но чем дальше двигались в день, тем больше казалось, что музыка может оказаться нехорошей, злой.

Островок пропал.

Стало одиноко и стыло.

Артём ещё выпил водки.

На этот раз она не разогнала муть в голове, а добавила мути.

Если бы вокруг была суша – он бы нашёл в себе силы разозлиться. От злости прибавляется жизни и веры. Если рядом есть люди – всегда можно разозлиться на них, – а тут на что? И куда он с этой злостью пойдёт?

Вчера пугала погоня, сегодня было страшно другое: небо. Небо и пустота вокруг. Столько воды – какой в ней смысл, куда её столько налили?

Сердце Артёма никогда не радовалось большой воде.

Они с Галей сидели вместе, на одной лавке; молчали.

Стояла почти ровная зыбь. Двигались, как на плохой дороге, внатяг, подпрыгивая – время от времени Артём невольно вытягивал шею, точно помогая ею преодолевать волны.

Озирался почти поминутно: ему казалось, что всякая туча, появившаяся на небе, сейчас найдёт себе другую, с третьей они соберутся в клубок и начнут домогаться катера.

Солнце пропало, даже предположить теперь было трудно, где оно.

Чем дальше, тем ниже становилось небо – словно пространство сужалось и в конце концов должно было превратиться в узкую горизонтальную расщелину – которая катер раздавит.

Сам начиная верить своим пугливым фантазиям, Артём подолгу смотрел вперёд: как там расщелина, ближе стала?

Галя иногда сверялась с компасом.

Достала карту на планшете. Разглядывала её, прижимая одной рукой планшет к коленям, – перчатку с этой руки бросила на дно катера.

Чтоб не мешать, Артём пересел на другую лавку. Отсюда впервые заметил, какие у Гали маленькие руки: дай большое яблоко – и ей, кажется, придётся брать его двумя руками.

Пока, сидя за столом в своём кабинете, она записывала его путанные ответы, – это было незаметно. Пока гладила его этими руками по спине, по голове, да где только не гладила, – тоже. А сейчас, когда вокруг были крупные мужские предметы – мотор, мачта, якорь на дне – стало очевидно. К тому же этот её кожаный плащ, эти её тёплые наряды.

“Неужели такой рукой можно убить?” – спросил себя Артём. Он часто задавал себе вопросы, на которые и не собирался искать ответы.

С руки Артём перевёл взгляд на карту и тоже некоторое время её разглядывал – кверху ногами.

Нарушил молчание, спросив:

– Где мы?

Движением быстрым и неровным – ветер трепал бумагу – она нарисовала на карте крестик ноготком: тут.

Монастырь был ещё близко – зато и Архангельск далеко, и Финляндия, и выход в норвежские воды вообще за краем моря. “…Всё-таки дурацкая затея – скоро кончится топливо: неужели она умеет ходить под парусом? Женщины не могут этого уметь”, – то ли всерьёз сомневался, то ли нарочно злил себя Артём.

Он пересел на своей лавке лицом вперёд – не всё ж на Галю смотреть, на строгость её.

Тёр глаза в нелепейшей надежде увидеть что-нибудь за дальними далями.

“Вот бы зажмуриться на минуту, потом раскрыть глаза, а там… ну, скажем, земля – и над землёй надпись «Норвегия», пусть даже не по-русски… И на причале стоят люди с хлебом-солью по-норвежски… Бах! – выстрелила пушка: заждались мы вас, Артём и Галина, горе-путешественники, беглецы, дезертиры! Пойдёмте определим вас в тёплые квартиры – ванны, полные шампунем, пенятся уже, кипяток бьёт с торопливым журчанием в пену…”

Хотел было поискать бинокль, но поленился, или, вернее сказать, решил избавить себя от огорчения: чем дальше видишь пустоту, тем лучше понимаешь, какой невесёлый путь тебе предстоит.

Пошли всего вторые сутки, а он чувствовал, что пропустил через себя столько нового воздуха, сколько не было в его лёгких и за год. Воздух неустанно бил в лицо, от него кружилась голова, но как-то не по-земному, а по-новому, другим хмелем, чуждым и сырым.

Артём снимал перчатки, трогал щёки, и кожа так искренне, так радостно удивлялась теплу – точно чужому и давно неожиданному.

Он вдруг почувствовал, что Гали позади нет, пропала: оглянулся так, что хрустнуло в шее. Галя со сдержанным удивлением перевела на него глаза.

Артёму показалось, что она только что плакала, и он, засуетившись, стал перебираться через лавку к ней обратно – ещё не зная, зачем: пожалеть как-то или хотя бы ну погреть её щёки руками – как себя недавно отогревал.

Он действительно потянулся рукой к её лицу. Галя сделала не резкое, но всё-таки заметное движение, чтоб отстраниться – что ещё такое? зачем ты, Артём?

– Я погреть… – сказал он, чуть криво улыбаясь. – Не замёрзла?

Она не ответила: просто посмотрела на него снизу вверх и попросила:

– Сядь. Выпадешь.

Галя была им недовольна, он чувствовал. И даже догадывался, чем именно недовольна: он не ухаживал за ней, не смотрел, не жалел, не обнадёживал.

А как здесь ухаживать, на лодке? Ухаживать надо, когда сухо вокруг и есть где стоять, а лучше даже – прилечь.

Артём вернулся на своё место, сам про себя сказав: “…сел, несолоно хлебавши…” – и тут же усмехнулся: выражение это, на фоне нескончаемого моря вокруг, впервые в жизни прозвучало издевательски – хлебай не хочу своё солоно.

Где-то вдалеке, за спиной у Гали ударила молния – неслышная, но видная сквозь тёмную, неопрятную, клочковатую синеву.

Успев усмехнуться тому, что погода подлаживается к Галиному настроению, Артём в тот же миг осознал, что смешного ничего нет: гроза их всё равно догонит.

В некоторой растерянности он снова огляделся: куда спрятаться, если?..

Хоть бы островок какой-нибудь, хоть бы кочка. Хорошо рыбе – она дождя не боится. Гром гремит – ушла в глубину, и лежи там.