Лжец. Мы больше не твои (СИ) - Гур Анна - Страница 27

Мне теперь не выбраться отсюда…

Сердце колет болью. А вот Станиславский, видимо, что-то читает по моему лицу. Окидывает меня внимательным взглядом, улыбается и цедит спокойно:

– Ну что же, дорогая моя, это твой выбор…

Прикрываю веки, готовлюсь получить удар, который не снесу, все же Петр крепкий мужчина, физически сильный, он гораздо сильнее меня…

Слезы текут из-под опущенных век, как вдруг я слышу резкий грохот.

Кажется, что дом буквально содрогается. Грохочет так, словно бомба взорвалась, и Станиславский откидывает меня, подобно мешку, в сторону, сам же идет на звук, подбирается.

– Какого хрена?! Охрана!

Орет так, что у меня в ушах закладывает, плохо понимаю, что происходит, слышу в отдалении звуки битого стекла, кажется, что взрывы…

Голова гудит, болит, перед глазами свет почти меркнет, но мне жизненно необходимо выбраться из этого проклятого кабинета…

Я пытаюсь подняться, но падаю, голова кружится. Кажется, удар был достаточно сильным… Но включается шок, боли не чувствую, на четвереньках пытаюсь выбраться из кабинета.

Стираю с губ влагу и, только посмотрев на свою ладонь, понимаю, что это кровь… которая струится из уголка разбитых губ…

Меня накрывает так, что гул и шум в ушах не отпускает, я хватаюсь за край двери, помогаю себе руками, подтягиваюсь, чтобы хоть как-то придать телу вертикальное положение.

Держусь за косяк и на негнущихся ногах иду вперед, едва держусь за стены, просто хочу убраться отсюда, из этого ада…

Наконец, выглядываю в раскуроченный холл и вижу, что входная дверь откинута на пару метров, ее что, выбило?

Не понимаю, что происходит. Я будто оказываюсь в каком-то фильме…

Запах гари забивается в ноздри. Дым заставляет глаза слезиться, но несмотря ни на что, я четко вижу, когда в мой раскуроченный дом входит высокий мужчина. Черная одежда. Широкие плечи. И глаза с золотыми прожилками.

Вадим кажется совершенно чужим. Злым. Лютым.

– Проникновение в чужой дом, Царев. Считай, ты подписал себе смертный приговор. В тюрьме сгною!

Рычит Станиславский, но Вадим остается равнодушным ко всему, а я понимаю, что в отдалении слышу звуки полицейских машин…

– Попробуй, – тихо отвечает мужчина, с которым я еще несколько часов назад чувствовала себя самой счастливой…

– Ну надо же…

Вдруг выдыхает Станиславский и оборачивается. Сразу же цепляет меня взглядом, а затем все происходит слишком быстро.

Я вижу летящего на меня Станиславского. Бледное лицо, лютый взгляд, а в руках оружие… пистолет… он хватает меня как пушинку и прижимает к себе, тащит, упирает пистолет в мой висок и оборачивается на застывшего Вадима…

А я смотрю в пустые глаза Царева. На его абсолютно безэмоциональное лицо, в глаза, в которых читается приговор, и не понимаю, что я делаю между этими двумя хищниками.

Где с одним я прожила годы, но так и не поняла до недавних пор, с каким извергом живу, а вот второй… мужчина из моего прошлого… тот, в которого я была влюблена и с которым так и не встретилась…

Знаю ли я Вадима, по сути?!

Пришел ли он для того, чтобы спасти меня?!

А что, если и Царев играет в свою игру, где я всего лишь несчастная и непутевая жена его конкурента?!

Вопросы пролетают в моей голове один за другим, и я осознаю, что ничего не знаю…

Сердце болит, а еще страх затапливает, потому что я не понимаю, почему Станиславский прикрывается мной, держит меня на манер живого щита?!

А звуки сирен все ближе, и я понимаю, что полиция в пути… и кто-то ведь их вызвал…

Сам Царев или охрана на постовой…

– Отпусти девушку, – наконец, совершенно спокойно выдыхает Вадим.

– Или что?! Эта девушка – моя жена, а ты ворвался в мой дом, Царев, считай, себе смертный приговор подписал.

– Отпусти ее. Поговорим. Все твои махинации вскрыты.

Голосом Вадима можно колоть лед. И в глазах у него такая пустота. Будто киборг передо мной, а не человек. Ни единой эмоции на лице.

И я не понимаю, он сейчас блефует или действительно говорит правду?!

То, что у Царева своя игра… я теперь это понимаю, единственно, не пойму, какая роль у меня во всей этой игре изощренного ума…

Я смотрю на Вадима. Вспоминаю, каким пылким и жарким он был, как целовал, улыбался… Как шутил и кормил меня наутро…

И этот мужчина их моих воспоминаний совсем недавнего прошлого и человек в темных одеждах, который сейчас стоит передо мной – они разные, как небо и земля…

И который из них настоящий, я не знаю…

– Зацепила тебя моя жена, да?

– Отпусти ее. Будем разбираться вдвоем.

Опять ледяной голос Царева. Он просто вызывает соперника тет-а-тет. При этом кажется, его мало колышет, словлю ли я пулю…

В груди начинает жечь нестерпимо. Не от страха, а вот от какого-то странного чувства, которое наполняет сердце болью.

Станиславский же кипит и бурлит. Его хватка становится все сильнее, он причиняет боль и синяки. А затем Петр плюется фразой, от которой у меня кровь стынет в жилах:

– Тебе меня не уделать, приблудыш! Как отец умудрился только такого выродка заделать и не прибил в зародыше?!

Глава 14

Вадим Царев

Прошлое

– Сыночек… сыночек… проснись…

Меня тормошат родные руки, в комнате темно, открываю глаза и вижу только силуэт.

– Мам…

– Мой сладкий. Слушай меня. Слушай. Что бы ни случилось, не выходи из комнаты. Слышишь меня, Вадик?

– Мама… я не понимаю…

Накрывает мои губы пальцем.

– Дай слово! Дай мне словно, что бы ни случилось, ты из комнаты не выйдешь!

– Я… да… хорошо… – киваю и моргаю, окончательно просыпаясь.

Мама крепко прижимает меня к груди.

– Я люблю тебя, сынок. Помни. Я тебя очень люблю. Ты мой сын, моя жизнь! Все будет хорошо! Все у нас с тобой будет хорошо…

Обнимаю нежные плечи мамы, ощущаю ее выпирающий живот, а затем мою комнату освещают фары, машина тормозит со скрежетом. Объятия матери становятся сильнее на доли секунд, но затем она отдаляет меня от себя и заглядывает мне в глаза.

– Помни, что ты мне обещал, Вадим! Что бы ни произошло, ты не выйдешь из комнаты! Обещай мне! Обещай!

– Обещаю! – пламенно отвечаю матери и чувствую ее торопливый поцелуй… ее последний поцелуй, который выжег во мне клеймо…

Мама поднимается, откидывает длинные волосы за спину, поправляет халат и торопливо идет в гостиную, прикрывая дверь.

– Где ты?! Ира! – слышу злой рык. Язык у кричащего заплетается, а затем хлопает дверь. Такой грохот стоит, будто большое тело нашего хозяина ударяется о мебель, затем следует громкий пьяный мат, а я, как мама просила, уши ладошками закрываю и напеваю песенку, которую мне она часто на ночь пела.

– Сергей… – голос мамы наполнен страхом, он дрожит.

– Ты чертова тварь! Ты что, на садовника позарилась?! Уйти захотела?!

– Сережа, послушай…

Вскрик… какое-то шуршание. Я подрываюсь с кровати, спрыгиваю, но останавливаюсь. Помню об обещании матери, помню, что просила, чтобы не выходил.

– Ты пьян, Станиславский! Прекрати! Хватит! Я не хочу! Я ведь беременная! Прекрати…

– Что не хочешь?! Меня не хочешь?! Нагуляла, значит?!

– Сергей, ты пьян! Как ты можешь такое говорить?! Так больше продолжаться не может!

– Да я тебя, тварь такую! – рев, а затем глухой удар, что-то падает, разбивается.

А я, как раненый зверек, рвусь туда и останавливаюсь, помню, как слово дал, как мама просила, чтобы, что бы ни случилось, я не вылезал из спальни…

Но я не выдерживаю, выскакиваю и вижу Сергея Петровича, хозяина нашего, над моей мамой, он замахивается и в живот ее ударить хочет, лечу к ним и слышу оглушительный крик мамы:

– Вадим, нет!

Я лечу вперед, наперерез ноге озверевшего хозяина и боль ударяет по ребрам, меня буквально разрывает, ударяюсь спиной больно, затылком, и мир затухает, последнее, что вижу, взгляд матери, направленный на меня.