Это лишь игра (СИ) - Шолохова Елена - Страница 43

– Хватит! Дай пройти!

– Лен, это правда… Постой, сейчас покажу, сама убедишься…

Петька достает из кармана телефон, суетливо что-то ищет, потом протягивает мне.

– На вот, читай… это чат нашего класса. Вот видишь Михайловская пишет…

Я бегло просматриваю сообщение.

««Да, Герман, ты реально чертов гений! Как же у тебя голова работает! Я в восторге! Когда ты вчера сказал, что придумаешь Третьяковой наказание, я даже не ожидала, что ты захочешь провернуть всё руками Черного. А ведь действительно, просто размотать эту овечку было бы далеко не так феерично. Она бы встала, отряхнулась и дальше пошла. Попричитала бы немного, а Черный и Сонька утерли бы ей сопли и проводили к директрисе. Строчить очередной донос. Но совсем другое дело, если казнить Третьякову будут ее же друзья…»

Не дочитав до конца, скорее возвращаю Петьке телефон, пока не выронила его. Потому что чувствую – меня начинает трясти.

– Вот видишь, видишь?

А я молчу. Потому что горло сжимается до боли. Потому что нет ни слов, ни мыслей. Только леденящая пустота в груди. Хотя лицо, наоборот, горит так, словно к нему раскаленный утюг приложили.

– Это он всё придумал, всё устроил, а ты даже не знаешь…

– Я знаю, – неожиданно глухим голосом произношу я.

– Как? В смысле? Ты в курсе, что это Горр всё замутил? И все равно с ним общаешься? Позволяешь ему себя тискать? Да. Видел я, как вы вчера с ним… прямо тут…

– А это уже не твое дело!

– Да ты… ты… дура ты!

– Знаешь что, Чернышов? Иди ты к черту.

– Ты ничего не понимаешь! – снова цепляется за рукав куртки Петька. Но тут распахивается дверь, и в подъезд выглядывает бабушка.

– Лена, ты здесь? А вы с Петей разговариваете. А я уже тебя потеряла. Здравствуй, Петя.

Петька угрюмо здоровается в ответ и наконец выпускает меня. Я заскакиваю домой, изо всех сил стараясь не заплакать прямо тут же, при бабушке.

– Помирились с Петькой? – интересуется она.

– Нет, – буркнув, скрываюсь за своей перегородкой. – Я ложусь спать.

А сама потом, наверное, целый час беззвучно лью слезы в подушку.

И ведь знала же, с самого начала знала о том, что Герман приложил руку. Но как-то старалась потом об этом не думать, почти забыла. Но сейчас будто снова в грязь окунулась. Да и в Петькином пересказе всё это выглядело в тысячу раз гаже.

Я бы рада была вообще ему не верить, но сообщение Михайловской в чате – оно ведь реальное…

***

Как вести себя с Германом, я так и не придумала. Решила, что сначала с ним поговорю, а там видно будет. Спрошу его в лоб про «наказание для Третьяковой», про Шумилову, про всё спрошу.

Первым у нас химия. Поднимаюсь на четвертый этаж, но Тамары Андреевны, химички, еще нет и кабинет заперт. Наши стоят кучкой, о чем-то болтают, смеются. Только Соня Шумилова и Илья Жуковский держатся в стороне. Я тоже становлюсь у стены в одиночестве. Но тут оглядывается Михайловская, замечает меня. Окидывает красноречивым взглядом и, презрительно фыркнув, отворачивается.

– Блин, не могу поверить. Что, серьезно, Герман вот с ней? – восклицает она громко. – Черный, ты не рофлишь?*

Петька тоже на миг оглядывается, но тотчас отводит глаза.

– Да Горр давно уже… – слышу через слово Ямпольского. – Помните, пацаны, на восьмое? С этими подарками… таскается с ней…

– Эй, Третьякова! – зовет меня Гаврилов. – Че, тебя теперь Горр мацает? И как…

Звонок его заглушает.

Наши, обернувшись, смотрят на меня с какими-то пошлыми ухмылками. Разглядывают, особенно парни, да так, что мне от их липких, противных взглядов умыться хочется. Постепенно все разворачиваются ко мне и подходят ближе так, что я вдруг оказываюсь словно зажатой в полукольце.

– И не зашкварно же ему подбирать ее после Черного… – кривится Михайловская, испепеляя меня ненавидящим взглядом.

– Что, Третьякова, по рукам пошла? – подхватывает ее мысль Ямпольский. – Сначала Черный, теперь Горр… кто следующий?

Я вжимаюсь спиной в холодную стену, ища опору. От их похабных намеков становится тошно. И до боли обидно. То, что у нас с Германом, мне казалось чем-то светлым, чистым, хрупким, а они это принизили, втоптали в грязь.

– Пацаны, да ладно вам, – суетится Петька за их спинами. – Щас Тамара придет.

– Трус, – бросаю ему те же слова, что говорила вчера. – Трус и подонок.

– О-о-о-о! – прокатывается дружный задорный возглас. Петька только молчит и глаз не поднимает.

– И вы тоже жалкие трусы. При Германе рта открыть боитесь, а как его нет – так сразу осмелели.

– Насмешила, – хмыкает Ямпольский. – Ну и че мне Горр сделает? Я и у него спросить могу, не зашкварно ли ему с такой…

Ямпольский демонстративно обводит меня с ног до головы взглядом, одновременно сальным и презрительным.

– Ну спроси, – вдруг из-за его спины раздается голос Германа.

Ямпольский на миг замирает. Глумливая улыбка моментально сползает с его лица.

Наши оборачиваются и расступаются в явной растерянности. А у Петьки так и вовсе глаза бегают. Кто-то, слышу, шепчет ему: «Ты же сказал, что он уехал».

Герман впивается в Ямпольского жестким немигающим взглядом. Даже мне становится не по себе, потому что от него исходит настолько сильное ощущение опасности, что страшно находиться рядом. Сейчас это совсем не тот Герман, которого я знаю, с которым мы виделись позавчера. И даже не тот, кого я так не любила два минувших года.

– Ну! – наседает он на Ямпольского, медленно надвигаясь. Тот невольно пятится.

– Антоша сразу забыл, что он там спросить хотел, – слышу насмешливый голос Лариной.

Ямпольский тоже слышит и сразу вскидывается из последних сил.

– Не стремно тебе с ней… после Черного? – дрожь в голосе выдает его страх.

И вдруг Герман его ударяет. Резко, коротко, почти незаметно. Бьет под дых, и Ямпольский сгибается пополам. Затем Герман наклоняется к нему, стонущему, и что-то очень тихо говорит на ухо. Ямпольский страдальчески морщится, кашляет, но при этом кивает, будто соглашается с его словами. Сонька громко охает и зажимает рот рукой. Остальные просто застывают в немом шоке – от Германа такого никто не ожидал. Распускать руки – вообще не в его манере.

– Одиннадцатый «А», что здесь происходит? – раздается вдруг.

К нам стремительно приближается Олеся Владимировна, звонко цокая каблуками.

Наши, не сговариваясь, сразу же заслоняют Ямпольского, который все еще корчится и кряхтит.

– Ничего, – отвечают дружно. – Просто химичку ждем.

– Тамара Алексеевна неожиданно заболела. Спускайтесь в кабинет ОБЖ. Вместо последнего урока сейчас позанимаетесь.

Все потихоньку идут за ней кроме меня, Германа, Сони и Ямпольского. Соня подходит к Ямпольскому, касается его плеча.

– Антон, ты как? Сильно больно?

Он поднимает на нее слезящиеся глаза, затем лицо его искажает гримаса.

– Да пошла ты, – зло выплёвывает он, скидывая ее руку. Затем выпрямляется и плетется вслед за всеми. Соня убегает в другую сторону. Возле кабинета химии остаемся только мы вдвоем.

Герман еще не остыл, но вижу – постепенно успокаивается. Смотрит на меня тяжело, но так, что сердце в груди сжимается. И я понимаю: ни о чем не буду у него спрашивать. Не хочу. Даже если раньше что-то и было плохое с его стороны – мне все равно, потому что сейчас уже всё не так. Он не такой. Я это вижу, чувствую. И я так отчаянно ему рада.

Герман, оглянувшись по сторонам и убедившись, что коридор пуст, порывисто обнимает меня и легонько целует в висок.

– Герман, ты что? – шепчу я взволнованно и тоже озираюсь. – Вдруг кто-нибудь выйдет…

Он послушно отодвигается на шаг. И вот Герман уже прежний, которого я знаю, к которому успела так привыкнуть – он окидывает меня усталым, теплым взглядом и говорит с улыбкой:

– Даже на день тебя оставить нельзя, Лена.

– А ты, оказывается, драчун и хулиган, Герман.

Он, взметнув брови, усмехается и качает головой, мол: вот еще придумала.