Это лишь игра - 2 (СИ) - Шолохова Елена - Страница 66

— Извини, в дом приглашать не буду. Если есть что сказать — говори здесь, — кивком указываю я. Вроде даже смогла произнести это более-менее твердо, несмотря на внутреннюю панику.

Лада устраивается прямо у двери на коврике, положив морду на вытянутые передние лапы. Она будто бы дремлет, только вот уши у нее настороженно стоят торчком. Герман был прав — как бы я ни боялась его собаку, но сейчас с ней действительно спокойнее.

Вика Леонтьева недовольна тем, что придется разговаривать на улице. Ей явно хотелось зайти внутрь, посмотреть, как мы живем. Но Лада — аргумент, с которым не поспоришь. Поджав губы, она отходит подальше от собаки и останавливается у перил рядом со мной.

Смерив меня оценивающим взглядом, Вика цедит:

— Ты ведь в курсе, что мы с Германом скоро поженимся? — Она как бы невзначай взмахивает кистью, демонстрируя мне кольцо, очень красивое, наверняка с бриллиантами. — И как, нормально себя чувствуешь?

Отвожу взгляд и отвечаю:

— Может быть, он передумал на тебе жениться…

Наверное, я говорю не то, но мне трудно собраться, когда так нервничаю.

Она в ответ лишь смеется, правда как-то фальшиво. Лада тотчас приподнимает голову, словно оценивает обстановку, и снова опускает.

Викин взгляд становится откровенно злым, что совсем не вяжется с ее смехом.

— А ты еще больше дурочка, чем я думала, — произносит она полуснисходительно-полунасмешливо. — Что смотришь? Решила, что шикарного мужика заполучила? Решила, что он вдруг воспылал к тебе любовью и поэтому забрал сюда из твоей вонючей дыры? Радуешься, наверное, что так ловко выскочила из грязи в князи, да? Что, наконец, прибрала его к рукам? Да! Я все знаю. Знаю, что ты влюблена в Германа еще со школы, что бегала за ним, как собачонка… И чуть не сдохла потом, когда он тебя бросил и уехал в Канаду. Герман мне всё про тебя рассказал.

Я стараюсь никак не реагировать и даже вида не показывать — знала ведь, что она будет вовсю стараться меня уязвить, но ее слова так жалят… Особенно последние фразы. Этого я не ожидала. Наверное, у меня в лице что-то такое проскальзывает, несмотря на все мои усилия казаться равнодушной, потому что у нее тут же проступает злорадное выражение.

— Что, первая любовь не ржавеет, да? — ухмыляется Вика. — А я помню, как ты в обморок чуть не грохнулась, когда пришла убирать наш номер. Мы тогда с Германом из-за чего-то поссорились… не помню уже, из-за чего… Но зато помню, какая потом у нас крутая ночь была… Герман умеет мириться…

Она улыбается. А я молчу, чувствуя, как против воли густо краснею, а внутри будто разливается едкая кислота.

— Кстати, я сразу догадалась, что это ты ему названивала и загадочно дышала в трубку. Вот тогда Герман мне и рассказал про тебя. Меня тогда из больницы отпустили на один день. Он так соскучился… Мы весь вечер из кровати не вылезали… Он на пять минут отлучился в душ, а тут ты…

Она испытывающе смотрит на меня, будто оценивает, как сильно мне больно от ее слов и куда еще ударить. Я же изо всех сил стараюсь казаться невозмутимой.

— Так ты правда думала, что он с тобой сейчас, потому что вдруг… ни с того ни с сего влюбился? — усмехается она. — Дура. Герман тебя тупо использует.

— Глупости, — дрогнувшим голосом произношу я. — Герман никогда бы так не поступил. Да и как он может меня использовать? Ерунда какая-то. Ты специально это сочиняешь… от обиды или со злости…

— Ой, да ты реально дура непрошибаемая, — издав смешок, закатывает глаза Вика. — Герман с тобой сейчас только потому, что вдруг выяснилось, что ты — единственная свидетельница по Славкиному делу. Точнее, что единственная свидетельница — это ты. Влюбленная в него собачонка. От тебя ему надо только одно: чтобы ты отказалась от своих показаний. И больше ни-че-го.

— Зачем это Герману? Он никакого отношения к изнасилованию Юли не имеет.

— Зато мой братец имеет самое прямое отношение. Его будущий… э-э… короче, родственник. Папочка трясется, что этого дебила Славку могут теперь набутылить за то, что он твою подружку трахнул. Ну и его заодно в губернаторы не выберут. Вот и попросил Германа замутить с тобой. Наплести тебе с три короба, чтобы ты им не мешала своими показаниями Славкину жопу спасать.

— Бред какой-то. Не может этого быть… — качаю головой.

— Что ты заладила? Включи свой куриный мозг, если он у тебя есть. Ты папочке как кость в горле. Он же всех, кого можно, купил, чтоб молчали. Даже ментов. Одна ты уперлась рогом. А Герман делает всё, что папа попросит. Он же почти член нашей семьи. К тому же папа помогает его отцу. Ты ведь в курсе, что отец Германа тоже под следствием? Что может лишиться бизнеса и надо-о-олго-надолго сесть? Ну вот. Папа теперь старается, чтобы его дело закрыли. И Герман, естественно, помогает ему со Славкой.

— Герман не такой, — повторяю упрямо. — Я знаю.

— Не такой, — передразнивает она раздраженно. — Что ты там знаешь, дура? Еще раз для особо одаренных: Германа мой отец попросил заняться тобой, чтобы тебя заткнуть. Навешать тебе лапши, даже трахнуть, да…

Лицо ее при этих словах болезненно искажается. И она сама на несколько секунд замолкает. Растопырив ноздри, с шумом вдыхает-выдыхает, прежде чем продолжить.

— Герман сам не рад, что вынужден тебя окучивать. Но отказать папе не может. Вот и… — она окидывает меня с головы до ног презрительным взглядом, затем прищуривается и с кривой злорадной улыбкой сообщает: — О, кстати, это Герман придумал затравить твою подружку. Утопить ее в дерьме. Типа она всё выдумала про изнасилование, чтобы бабла срубить. Да-да.

— Я тебе не верю.

Но Вика, не слушая меня, продолжает:

— Папочка так его нахваливал. Ах, какой Герман у нас молодец! Как здорово он придумал, чтобы этой девке никто не поверил. Кстати, если откажешься менять показания, тебя так же публично вываляют в грязи и раскатают по полной. Так, что не отмоешься. Или, как говорит Герман, дискредитируют.

— Зачем ты мне всё это рассказываешь? — глухо, не своим голосом, спрашиваю я.

— Чтобы ты, курица, знала, что к чему. И губёнки свои на чужое не раскатывала. Знаешь, мне даже тебя не жалко…

Тут вдруг Лада подскакивает и куда-то бежит. Вика провожает ее взглядом и сразу меняется в лице. Ей явно становится не по себе.

Я оборачиваюсь в ту сторону, куда она смотрит, и сердце, дернувшись, начинает беспорядочно скакать в груди.

К нам приближается Герман. Рядом с ним, виляя хвостом, семенит Лада, но он, коротко потрепав ее загривок, отправляет собаку прочь. И поднимается к нам с совершенно нечитаемым выражением лица.

Я впиваюсь в него взглядом, но он, лишь мельком посмотрев на меня, отводит глаза. Нервно произношу:

— Герман, у нас гости.

— У нас, — хмыкает Вика.

Герман же вообще на мои слова не реагирует.

— Что ты тут делаешь? — холодно спрашивает он её.

— А ты считаешь, я должна это терпеть? — Если ей и было в первый момент, как он появился, неловко, то сейчас уже нет. Наоборот, она кажется искренне возмущенной. — Нет, реально, вы с моим отцом вообще нормальные? Что это за дичь? Ладно он трясется над этим ублюдочным Славиком. А ты?! Как ты мог на такое согласится?

— Сюда ты зачем заявилась? — голос его сейчас такой чужой.

— А затем, что меня всё это выбесило! Славик там кого-то насилует, не может свой член удержать в штанах, а все теперь должны его спасать? С хрена ли? Он, значит, обосрался, а прикрывать его жопу должен ты, Герман? Играть в любовь с какой-то девкой, чтобы Славик вышел чистеньким? Да еще и я должна это терпеть? Ну уж нет! Я такого папочке никогда не прощу. Я ему и клинику-то эту наркоманскую не прощу. А уж это, — Вика указывает в меня пальцем. — Тем более! Я, значит, один-единственный раз попробовала кокс по глупости, и меня сразу сбагрили подальше, как конченную наркоманку, чтоб не мешала его карьере… А Славику за износ — ни-че-го. За износ, блин! Это, вроде как считается, тяжкое преступление, не? Но я, значит, в дурдоме сиди, а он продолжает отрываться в свое удовольствие. Это как, а? Еще и другие должны его дерьмо подчищать.