Красавица и босс мафии (ЛП) - Беллучи Лола - Страница 20

Все мое тело кажется тяжелым, когда я тащусь вперед, следуя, или пытаясь следовать, за шагами экономки. Она идет торопливо и бормочет слово за словом, проходя коридор за коридором, не давая мне возможности заметить что-либо вокруг. Надеюсь, она не рассчитывает, что после этого я самостоятельно найду дорогу на кухню.

Если подумать, то, скорее всего, именно этого она от меня и ждет, просто усложняет мне жизнь, чтобы потом жаловаться и бросать на меня грязные взгляды. Ну, Луиджия, постарайся, потому что твой босс уже сломал все мои датчики самосохранения, косые взгляды меня не пугают.

Я просто хочу поспать, пока мой тюремщик не придет завтра за мной на работу, вот и все. Спать и не думать. Уснуть и забыться.

В конце длинного коридора она наконец останавливается перед деревенской деревянной дверью, я смотрю на другие двери, все закрыты и без внешних решеток. Интересно, кто живет за ними, и живет ли кто-нибудь за ними. Луиджия поворачивается ко мне, ее губы и лицо искажены отвращением, когда она говорит.

— Questa è la tua camera(Это твоя комната) — Я не понимаю ни слова.

То есть мне кажется, что я понимаю что-то вроде "это", но она говорит слишком быстро, нанизывая одно слово на другое, и в конце концов я начинаю сомневаться, что она говорит о комнате. Но мое замешательство длится только до того момента, когда она открывает дверь, и мои глаза расширяются, когда я вижу, что за ней.

Я несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что видение не является каким-то розыгрышем моего измученного разума, но Луиджия жалобно машет рукой в сторону интерьера комнаты, и я переставляю ноги.

Конечно же, работа еще не закончена.

Я рабыня, и нет никакого смысла в том, чтобы меня освободили от обязанностей вместе со всеми остальными работниками дома. Но, оглядывая комнату вокруг себя, я не понимаю, что эта угрюмая женщина может ожидать от меня здесь. Все в идеальном порядке. Большая кровать расправлена до блеска, на поверхностях немногочисленных предметов мебели в комнате нет пыли, а оконные стекла просто сверкают чистотой. Если честно, не похоже, чтобы комнаты, которые я сегодня весь день убирала под руководством Луиджии, были действительно грязными. По сравнению с этим замком особняки, в которых я провела последние несколько месяцев, кажутся свинарниками.

Я поворачиваюсь к женщине, пытаясь сообразить, как спросить, чего она ждет от меня, не имея под рукой ни чистящих средств, ни инструментов, но когда вижу, что она уже почти дошла до двери, сердце подскакивает в груди, напоминая мне и себе, что оно все еще способно отбивать ритм, отличный от мирного и апатичного, в котором оно билось последние несколько часов.

— Non uscire da questa camera a meno che non sia stato ordinato! Capisci? (Не покидай эту комнату без приказа. Понятно)? — Говорит она, а я просто смотрю на нее, застыв.

Во-первых, потому что не понимаю ни слова, а во-вторых, потому что мой мозг делает неверные предположения. Это не может быть моей комнатой.

Полноценная спальня.

Это не камера и не подземелье. Это не грязная каморка, предназначенная для такой никчемной жизни, как моя, и не то, что я могла бы себе представить за все то время, что прошло с тех пор, как я покинула свой дом, если бы мне было до этого дело.

Это целая комната.

Луиджия фыркает, когда я ничего не отвечаю.

— Si svegli alle sei. (Вставайте в 6 утра).

Она закрывает дверь, бросив еще несколько слов, которые я не понимаю, и я слышу, как поворачивается ключ, запирая меня внутри. Я поворачиваюсь, чтобы еще раз оглядеться вокруг и рассмотреть каждую деталь, на которую раньше не обращала внимания, потому что это не имело значения, но теперь... Теперь...

Постельное белье, покрывающее высокий матрас, - белое и жгуче-розовое, на вид мягкое. Сизый мягкий ковер покрывает большую часть пола от кровати до другого конца комнаты, где на обшитой деревом стене, как и на полу, есть место для камина. Огромные окна выходят на бескрайние просторы виноградных лоз, а с потолка свисает люстра, достойная голливудского фильма.

Слезы катятся по моему лицу, не спрашивая разрешения и прежде, чем я успеваю что-либо предпринять, мощный, неконтролируемый плач сотрясает мои плечи. Тяжесть последних событий обрушивается на меня разом, как будто одиночество наконец-то сняло пленку неверия, которая упорно застилала мне глаза.

Колени опускаются на пол, я обнимаю себя, плачу, сворачиваюсь калачиком, когда множество мыслей проносятся сквозь меня, не выбирая и не контролируя, как каждая из них попадает в меня, пока я не сворачиваюсь в позу эмбриона на мягком ковре.

Одиночество. Я совсем одна, меня похитил жестокий человек, и теперь я нахожусь по другую сторону единственного мира, который когда-либо знала. Раньше я никогда не чувствовала особой поддержки, но, по крайней мере, рядом со мной были люди моей крови. За исключением Ракель, им было все равно, я знала, что им все равно, но я также знала, что я им нужна, что я могу обеспечить их настолько, что они не бросят меня.

Тогда я знала, кто я такая. Но кто я теперь, помимо того ничтожества, которым меня называли? Худшая из всех уверенностей, которые сидят во мне, это то, что я никогда больше не увижу свою сестру. А еще настойчивая мысль о том, что, даже если каким-то чудом мне удастся вернуться домой, я, скорее всего, найду Ракель мертвой. Если меня не будет рядом, чтобы позаботиться о ней, гарантировать ей лекарства, кто это сделает? Какая судьба может быть хуже смерти для моей малышки?

Может быть, это было бы актом милосердия, может быть, мне следовало выбрать сестренку, когда Витторио предложил мне выбор. Это была одна из немногих вещей, которые я действительно узнала сегодня: Витторио Катанео - так зовут человека, которому я принадлежу.

Свернувшись калачиком на полу, я понимаю, что какой бы мягкой ни была кровать в моем распоряжении, я никогда не узнаю, каково это, лежать на ней, потому что я этого не заслуживаю.

Изнеможение – это ветер, который уносит все мои силы разом, собирая воедино часы, проведенные за работой с тех пор, как я ступила на порог этого замка, долгий перелет, смену часовых поясов, эмоциональное смятение, в которое я превратилась, и все остальное, что можно добавить к этому счету.

ГЛАВА 17

ВИТТОРИО КАТАНЕО

— Чезаре сказал мне, что ты привез домой новую игрушку. Какой породы новая лошадь? — Спрашивает Тициано, входя в мой кабинет, где должна была состояться рабочая встреча после поездки. Но, конечно же, мой надоедливый брат нанес визит до того, как младший босс начал выполнять свои обязанности. Я подношу пальцы к вискам, массируя их, а затем откидываюсь в кресле и поднимаю глаза на неудобного, но необходимого посетителя.

Он сел напротив меня, умудряясь выглядеть любопытным и в то же время незаинтересованным в моем последнем приобретении, что почти заставляет меня улыбнуться, потому что означает, что он думает, что это, на самом деле, лошадь. Чезаре, вероятно, использовал слово "питомец" и позволил своему старшему брату интерпретировать его так, как ему хочется.

Я бы позволил Тициано оставаться в неведении, если бы не знал своего брата достаточно хорошо, чтобы понять, что стоит ему только взглянуть на Габриэллу, как он превратит ее в мишень. Насмешливое предположение, которое я высказал матери, было небезосновательным.

Если мой младший босс не настолько глуп, чтобы, использовать шанс, завести внебрачного ребенка, он, конечно же, будет просто трахать Габриэллу на всех поверхностях, которые найдет в своем крыле, пока ему не надоест бразильская киска. И хотя я еще не решил судьбу девушки, но уж точно притащил ее сюда не для того, чтобы она стала последним трахом недобосса.

— Это не лошадь, и ты к ней не подойдешь. — Его брови приподнимаются, и он отказывается от расслабленной позы, в которой сидел в кресле перед моим столом, выпрямляется и опирается локтем на подлокотник.