Красавица и босс мафии (ЛП) - Беллучи Лола - Страница 70

Полное отсутствие скромности в том, чтобы выставить свою предполагаемую внучку практически голой на обложках всех доступных ему СМИ, подтверждает мои подозрения, что Массимо не хочет иметь внучку ни для чего другого, кроме как использовать ее в качестве разменной монеты в каких-то переговорах. Я снова смотрю на свой стол, и ненависть питает мою совесть, как неиссякаемый источник топлива.

Мне так много нужно обдумать в связи с шагом Массимо, так много возможных вариантов развития событий, так много различных аспектов его намерений, и все же все, о чем я могу думать, - это тело Габриэллы, доступное любому жаждущему взгляду, и наглость Массимо, считающего, что он имеет право выставлять напоказ то, что принадлежит мне.

— Я хочу, чтобы каждый экземпляр с этими фотографиями был сожжен, Маттео. Я хочу, чтобы каждый сайт, будь то блог, канал сплетен или газета, был уничтожен в течение двух часов или полностью удален из Интернета без следа. Я хочу, чтобы все журналы, брошюры и листы бумаги, которые когда-то служили каналом для этих изображений, превратились в прах. И я хочу, Маттео, чтобы завтра эти фотографии стали не более чем подпольным шепотом на углах улиц, где не знают имени Ла Санты.

— Дон... — начинает он хриплым голосом, и я поворачиваюсь к консильери. Несмотря на все еще красноватый оттенок кожи и глаза, полные вен, безупречная осанка тела, облаченного в костюм-тройку, не дрогнула.

— Я не хочу этого слышать, — прерываю я его с предупреждением. Ты потерпел неудачу. Защита образа Саграды - твоя обязанность, консильери, и ты ее не выполнил. Мне не нужны имена и способы, как это произошло, но я хочу, чтобы их пепел стал частью той груды, которая, как я надеюсь, останется после. Я ясно выразился?

— Да, Дон. А что с Коппелине?

— Полагаю, он ожидает визита.

— Да.

— Предоставь подтверждение того, какой бизнес Массимо является самым прибыльным, а какой любимым. По нашей последней информации, это штаб-квартира нефтяной компании, работающей в России, и казино в Лас-Вегасе. У тебя есть время до позднего утра, чтобы подтвердить это и подготовить костры в обоих местах.

— Я должен предупредить тебя о том, что действовать на территории Братвы и Каморры безрассудно, дон.

— Когда взойдет солнце, Маттео, я хочу, чтобы глаза Массимо Коппелине были не более чем кучкой пепла, рассеивающегося в воздухе. — Я продолжаю, полностью игнорируя его предупреждение. — Он хочет визита? Убедись, что он знает, что у него их два.

— Дон Витторио, я должен настоять на том, чтобы ты передумал. Это может означать войну.

На этот раз сухой смех вырывается из моего горла, когда я медленно качаю головой из стороны в сторону.

— Ты продолжаешь говорить это... — Я делаю два шага в сторону Маттео, который остается неподвижным, ожидая моего следующего шага. — Я всегда ценил в тебе политическую сторону, консильери, но скажи мне, что именно ты предлагаешь делать перед лицом открытого оскорбления? Вести переговоры? Я думал, только нашему врагу нужно напоминать о нашей клятве. — Молчание затягивается, пока консильери пристально смотрит на меня.

Меня не нужно предупреждать о том, что такая реакция приведет в ярость Массимо Коппелине, а также о том, что действия на территории Братвы и Каморры не останутся без последствий. Однако всего этого было бы недостаточно, чтобы заставить меня отступить, когда власть Ла Санты окажется под вопросом. Массимо нужно напомнить, что то, что рождается в огне, никогда не сгорит.

— Мы не преклоняем колени, — наконец говорит Маттео.

— Сделай так, чтобы Коппелине никогда больше не забывал об этом.

ГЛАВА 48

ГАБРИЭЛЛА МАТОС

Я стала ленивой. Все еще с закрытыми глазами я переворачиваюсь на огромной кровати Витторио, одурманивая себя его запахом. А может, мне стоит называть себя марафонцем, ведь дон никогда не дает мне уснуть раньше, чем солнце поднимется над горизонтом.

Или это я не хочу оставлять его в покое?

Я хихикаю и открываю глаза, потягиваясь всем телом, заставляя темные простыни обернуться вокруг моего тела. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь окружающим меня запахом, в котором смешались я, Витторио и все, что мы делали. Тонкая пульсация между ног заставляет меня прикусить губу.

Вчера мы немного перешли черту. Даже после дня, проведенного в открытом море, ночь была такой же насыщенной, как и все предыдущие. Я не знала, что жизнь может быть такой, не представляла.

Дни, полные смеха и удовлетворения желаний, часы, наполненные лишь наслаждением, и не только сексуальным: наслаждение существовать, чувствовать прикосновение ветра к коже, говорить и слушать. Удовольствие пить воду и просто смотреть на окружающий меня пейзаж и любоваться им. Часы, бесконечные часы, когда мне не нужно ни на секунду притворяться, просто быть.

Раньше я смотрела на улыбающихся людей, мимо которых проходила по улице, и снова и снова спрашивала себя: как им может быть так легко? Как они могут ходить и всегда выглядеть такими... счастливыми? Теперь я понимаю. Легко улыбаться по пустякам, когда вес мира не является тяжелым сапогом, прижимающим твое тело к земле.

Когда маленькие радости – это не все, что отделяет тебя от решения прыгнуть в пропасть, лишь бы покончить с болью, неуверенностью и усталостью, тогда в улыбке есть смысл, потому что движение губ – это не просто механический жест или маска, чтобы сделать вещи более приемлемыми для окружающих, это выражение себя. Это правда. И как бы больно мне ни было, я понимаю, что раньше для меня это никогда не было правдой.

Принадлежа Витторио, я обрела больше свободы, чем когда-либо принадлежала себе. Это печально, но после нескольких недель пережевывания и выплескивания собственных чувств, прежде чем осознать, что я делаю, и снова оттолкнуть их, я поняла, что Витторио дал мне, прежде всего, разрешение быть эгоисткой. Он взял мою жизнь в свои руки, и даже когда он больше месяца даже не смотрел на меня, он дал мне больше уважения, чем я принимала за долгое время.

Каждый раз, когда я чувствовала, как вибрирует черный ящик в моей груди, и отказывалась удерживать это ощущение достаточно долго, чтобы оно сделало нечто большее, оправдываясь тем, что, открыв его, я разорвусь пополам, я делала шаг в противоположном направлении от того, кем я была раньше.

Ведь еще несколько месяцев назад я бы позволила себе сломаться. Снова и снова, как много раз до этого, когда моя жизнь все еще была моей собственной, потому что, казалось, именно для этого вселенная и создала меня… чтобы я сломалась.

Однако Витторио дал мне совершенно новую цель: придать ценность моей собственной жизни. Когда эти слова прозвучали из его уст, тогда, в Бразилии, я подумала, что это будет просто другой вид пыток. Я прекрасно понимала, что я ничтожество, и была уверена, что никогда никем больше не стану.

По какой-то причине, которую я, возможно, никогда не пойму, дон не просто отдал мне приказ, он взял контроль раньше, чем я успела осознать. Витторио дал мне одежду и постель, дал горячую воду и работу, которая, хотя и не приносила мне ни цента, все же оплачивалась больше, чем все, что я имела до этого.

Мир, в который он меня привел, это не ложе из роз, если не сказать больше, это ложе из шипов. Однако я слишком давно научилась истекать кровью, чтобы заботиться о случайных разрывах на коже.

Я выпуталась из простыней и перекинула ноги через край кровати, села на матрас, а затем встала. Обнаженная, я пересекаю комнату и хватаю шелковый халат, висящий на спинке кресла у камина, и натягиваю его, прежде чем пройти через дверь и спуститься в свою комнату.

Я прохожу прямо в ванную комнату, наклоняюсь над овальной ванной и включаю краны. Когда я встаю, то сразу же поворачиваюсь к разноцветным витражам. Этим утром глаза Святой кажутся как никогда приветливыми, и я делаю шаг к ней, потом еще один, еще и еще, пока кончики больших пальцев не касаются стены, на которой закреплены окна.