Шалунья (ЛП) - Ларк Софи - Страница 21

Не могу поверить, что заснула на его диване.

Нарушая собственные правила, я подливаю бензин в костер, которым является Рамзес. Он будет пылать в любом случае, а я должна установить баррикады, чтобы он не сжег мой дом.

То, что я сказала в его машине, было ложью. На эти выходные у меня ничего не запланировано. И мне чертовски хочется увидеть Бали, особенно на частном самолете.

Но эта история с Рамзесом пристегнута к ракете, и мне нужно, черт возьми, притормозить.

Рамзес — нарушитель границ.

На самом деле проблема во мне.

Я заснула в его доме, потому что мне было слишком комфортно. Когда я проснулась, мне нужно было идти домой. Вместо этого я осталась еще на три часа, потому что хотела этого. Потому что мне было чертовски весело.

Это не должно быть развлечением. Это должна быть моя работа.

Никогда не верь, что это реально.

Я уже делала это раньше.

Я клялась, клялся, клялась, что больше никогда этого не сделаю.

Нет никакой "Красотки". Мужчины, которые нанимают секс-работников, не ищут любви.

Когда ты учишься чему-то трудному, ты не должна учить это дважды.

Это сделает меня идиоткой. А я, черт возьми, идиотка?

Я точно веду себя как идиотка.

Я позволила Рамзесу отпугнуть Зака Симмонса и даже не попыталась его вернуть. Я сама бросила Энтони Келлера, когда его IPO пошло вверх. Так всегда и было задумано, но я его не заменила. Мой единственный оставшийся клиент — Лукас Ларсен, и с ним я всегда встречалась реже всего, потому что у нас очень специфическая договоренность. Он не хочет работать, чтобы уравновесить Рамзеса.

Мне нужны клиенты, чтобы мой бизнес не зачах и чтобы держать Рамзеса в узде. Уступить ему в этом деле — значит лечь и умолять его проехать по мне бульдозером в любой момент, когда ему заблагорассудится.

К тому же я, черт возьми, обещала себе.

Если ты не можешь доверять себе, значит, ты не можешь доверять никому.

Сегодня у меня будет еще один клиент. Я могу выбрать из списка ожидания.

И я не собираюсь на Бали с Рамзесом, не в эти выходные. Его игры и так выносят мозг прямо здесь, в Нью-Йорке.

Он меня уже достал. Шалунья такая соблазнительная. Мне нравится быть ею. Все — удовольствие, все — разрядка. Делать то, что хочет Рамзес, слишком легко, слишком приятно.

Я вижу, что он делает, и, что еще хуже, вижу, что это работает.

Он вторгся в мою голову, испортил мои мыслительные процессы. Он окрашивает мои мысли, как Альтрон, заражающий интернет.

Я улыбаюсь про себя, вспоминая, как мне понравился этот нелепый фильм. Я видела его раньше и считала совершенно забытым. Теперь эти сцены мелькают в моей голове, связанные с шутками Рамзеса, его комментариями, моментами, которые мы ценили вместе.

Он не твой гребаный парень.

Я вытряхиваю эту мысль из головы и открываю ноутбук.

Я сижу за кухонным столом и пью чай. Впервые я думаю о том, насколько пустой может казаться моя квартира.

Обычно это как раз то, что мне в ней нравится. Я держу прилавки голыми, все пространство безупречным, поэтому ничто не бросается в глаза, ничто не бросается в глаза своим уродством, своим беспорядком. Все остается на своих местах, ничего не сломано и не испорчено.

Я жила во многих уродливых местах и ненавидела каждую минуту. Крики и стук других детей, крики родителей, вонь грязной посуды, полные подгузники, переполненные мусорные баки. Крысиные ковры, собаки, искусство, которое является лишь словами на дощечках, выкрикивающими ценности, которые вы не разделяете. Что бы я отдала за собственную голую белую комнату.

Теперь я думаю… мне нужно завести растение. Почему я здесь единственное живое существо?

Может, даже кошку.

Я думаю, каким спокойным и умиротворенным становится Рамзес, когда проводит рукой по моей спине.

Я могла бы сейчас держать кота на коленях, чтобы он составлял мне компанию, пока я работаю.

Я никогда не хотела заводить домашнее животное, потому что ненавидела, когда меня заставляли заботиться о детях и животных, с которыми я даже не хотела жить, не говоря уже о том, чтобы работать над их содержанием.

Но мне нравятся кошки. Мне всегда нравились кошки. Та, что у меня за ухом, — это одна конкретная кошка, Луна. Она не принадлежала мне, но часто приходила спать в мою кровать. Она предпочла меня всем остальным в доме, даже Сэди, а животные всегда больше всего любили Сэди.

Это был самый ужасный дом, в котором я жила. Мне неприятно думать о тех годах, которые остались лишь черным пятном в моем мозгу. Воспоминания есть, но я держу их в темноте.

В некоторые из тех дней единственное, что я чувствовала, — это момент, когда Луна проскальзывала под одеяло и сворачивалась рядом со мной. Вот почему я держу ее за ухом.

Но я не хочу думать и об этом.

Я хочу сделать то, что делаю всегда, — погрузиться в работу.

Я включаю музыку и начинаю листать отчеты о прибылях и убытках, аналитику компаний и индекс относительной силы. Цифры текут по экрану, а мой мозг делает то, что у него получается лучше всего: он начинает находить связи, закономерности, вещи, которые выделяются.

Как люди сочиняют музыку? Как они пишут книги? Я ни хрена не понимаю, для меня это иностранный язык. Я говорю на языке цифр. Можно сказать, что это мой родной язык.

До конца утра я анализирую данные, а после обеда выстраиваю опционные стратегии для компаний из моего списка наблюдения, у которых скоро выйдет прибыль.

О Рамзесе я вообще не думаю. За исключением тех трех или четырех раз, когда он всплывает в моей голове.

А может, и шесть. Но кто считает?

Рамзес не звонил и не писал целый день, что кажется мне несколько зловещим молчанием. Возможно, он обиделся, что я отказала ему насчет Бали, но я так не думаю. Думаю, он перегруппировывается, планирует следующую атаку.

Или, черт возьми, может, он просто занят. Его жизнь не крутится вокруг меня.

Я встречаюсь со своей подругой Магдой за ужином. Она написала мне, когда я увидела ее у Гарри вчера вечером: "Внимание, Десмонд тоже здесь".

Я увидела сообщение только позже, так что в качестве предупреждения оно не слишком помогло, зато стало отличным напоминанием о том, что Магда меня прикроет.

Мы не встречались один на один уже пару недель. Она рассказала мне, как проходят занятия в гончарном классе и как поживает ее мама — у нее рассеянный склероз, и она живет с Магдой.

— Все думают, что люди в инвалидных креслах — святые, но она была сукой до болезни, а сейчас еще хуже. И, черт возьми, я не могу ее винить. Ей пятьдесят четыре года, и в некоторые дни она не может удержать ложку. Но кричит на меня, хотя это я помогаю ей.

— Мне очень жаль. — Хотелось бы мне сказать что-нибудь получше этого. Наверное, есть, но я не могу придумать. Поэтому я добавляю: — Ей повезло, что у нее есть ты.

Магда фыркает. — Скажи ей, что ей повезло в чем-то, и она переедет тебе ногу.

— Неужели все становятся злыми, когда стареют?

— Им определенно не до того, чтобы быть милыми.

— Я видела Табиту.

Магда смеется: — Говорите о дьяволе.

Магда — одна из любимиц Табиты, как и я, но это, черт побери, не значит, что она оказывает нам предпочтение.

Я говорю: — Она плохо выглядит.

Магда вздыхает. — Иногда я думаю, кто она — лучшая подруга или мой злейший враг. И это заставляет меня задуматься, не сделала ли я тебе одолжение.

Магда рассказывает о том, как она устроила меня на мою первую работу в эскорте, когда я была бездарной выпускницей, слишком подавленной, чтобы надевать штаны по утрам.

Я говорю ей: — Ты спасла мне жизнь.

— О, заткнись, это неправда.

— Да, это правда.

Когда я была потеряна в темноте, без надежды и вариантов, Магда открыла мне дверь. Не обязательно, чтобы за этой дверью были пони и розы, потому что все это лучше, чем то, что я планировала сделать.