Шалунья (ЛП) - Ларк Софи - Страница 55

На его ладони сидит котенок, обхватив пальцами хвост. Каждый сантиметр его тела черен как ночь, даже кончик носа, за исключением широко расставленных голубых глаз, немигающе смотрящих на меня.

— Ты уже заменил меня?

Рамзес ухмыляется. — У меня уже есть котенок. Но я не мог смириться с мыслью, что сегодня ты пойдешь домой одна.

Я прижимаю к себе маленькое пятнышко, чувствуя, как бьется его хрупкое сердце. Мое собственное сердце горит, горит, горит в моей груди.

— Как его зовут?

— Я думал, Рамзес Второй. Но, к сожалению, она девочка.

— Тогда я точно знаю, как ее назвать. — Я беру ее на руки, чтобы поцеловать в крошечный носик. — Это Бастет.

— Ты заставляешь меня ревновать, — рычит Рамзес.

Я прижимаю котенка к себе, чтобы поцеловать и его. Вкус его рта намного лучше, чем я помнила.

— Кстати, отличное пальто, — говорит он.

— Оно принадлежало Табите. — Я смотрю на дыру в земле, пустоту там, где что-то должно было быть, как впадина зуба. — Это то, что она купила на свою первую зарплату из балета Большого театра. Это были все деньги, которые у нее были, но она сказала мне: то, как ты относишься к себе, говорит всем остальным, как относиться к тебе.

Ладонь Рамзеса проводит длинными, медленными движениями по моей спине. — Хотел бы я с ней встретиться.

— Ты бы ей понравился. — Я улыбаюсь про себя. — Даже если бы она этого не хотела.

— Что тебе нравилось в ней больше всего?

Я думаю обо всем, что впечатляло в Табите. И, наконец, говорю: — Она никогда не жалела себя. И уж точно не позволяла нам оправдываться. Вечная жертва может быть так же опасна, как и то, что причинило тебе боль — ты не сможешь выбраться из тюрьмы своего прошлого, пока не отпустишь этот костыль.

Рамзес говорит: — Мне очень жаль.

Он говорит о Табите. Но я все равно обнимаю его, стараясь не раздавить Бастет, и говорю: — Мне тоже очень жаль.

Мы идем через надгробия рука об руку, котенок теперь в кармане моего пальто, а не Рамзеса.

Он рассматривает побитые надгробия, прислоненные друг к другу, словно в изнеможении.

— Здесь похоронен мой отец.

— Где?

— Где-то в том направлении. — Он наклоняет голову.

— Может, сходить посмотреть?

Наступает долгая пауза, во время которой Рамзес крепко держит мою руку, его большой палец поглаживает тыльную сторону ладони.

— Да, — говорит он наконец. — Если ты пойдешь со мной.

Мы пробираемся сквозь деревья к сильно затененному участку, где земля пористая и усыпана листьями.

Рамзес безошибочно доходит до нужного места и стоит, глядя на простой серый камень. Имя его отца и короткий срок его жизни — единственное украшение.

— Я не знал, что написать. Но я никогда не чувствовал себя хорошо, оставляя его пустым.

Эмоции переходят на его лицо в болезненных спазмах. Внезапно Рамзес опускается на колени и убирает листья с могилы отца.

Я говорю: — Я сейчас вернусь.

Придерживая рукой карман, чтобы не толкнуть Бастет, я бегу к участку Табиты и возвращаюсь с охапкой белых роз. Я кладу их на могилу его отца, и цветы призрачно мерцают в тени.

— Вот так, — говорю я. — Табита не будет возражать.

— Спасибо, — говорит Рамзес.

Его руки грязные, но я все равно переплетаю наши пальцы, а другой ладонью прижимаю к себе спящего котенка.

27

РАМЗЕС