Кухонный бог и его жена - Тан Эми - Страница 66

Может, мне не стоило винить в своих бедах другую женщину, но так я была воспитана. Нам не позволялось критиковать мужчин, общество и Конфуция, этого ужасного мужчину, создавшего это общество. Я могла обвинять только других женщин, у которых смелости было еще меньше, чем у меня.

Я расплакалась, и моя малышка плакала со мной. Я приложила ее к груди, но она не стала есть. Я покачала ее, но это не помогло. Я спела ей колыбельную, но она не слушала. Она плакала так долго, что у нее закончились силы, и теперь плач доносился у нее не из горла, а из живота. И я поняла, что она испугалась. Мать всегда знает о таких вещах инстинктивно: когда ребенок голоден, устал, болеет или испачкал подгузник. Тогда я сделала то, что считала правильным: я солгала.

— Тебя ждет такая хорошая жизнь, — промурлыкала я. — А тот, кто здесь кричал, — совершенно чужой человек. Нет, это не твой отец. Твой папа добрый человек, и он скоро придет тебя навестить. Так что хватит плакать.

И девочка успокоилась и уснула.

В тот вечер я назвала ее Ику, что значило «радость после горя». Это было сочетание двух не сочетающихся слов, но первое отменяло действие второго. Будто они написаны одно поверх другого. Этим именем я желала своей дочери победы над жизненными невзгодами.

Я любила ее с первой минуты ее жизни. У нее были уши как у Мочу, только Ику открывала глаза и искала меня. Она пила только мое молоко, отказываясь от сау най-най, кормилицы, поэтому я отослала сау най-най. Понимаешь, Ику знала, что я ее мама. Я поднимала ее высоко в воздух, и мы вместе смеялись. Такая умница: ей не было и трех месяцев, а она уже умела складывать ладошки и гладить мои волосы, не дергая их.

Но стоило Вэнь Фу закричать, как она начинала плакать, и могла делать это без остановки всю ночь, пока ее мама не обращалась к ней с очередной ложью:

— Ику, будь хорошей девочкой, и тогда жизнь тоже будет к тебе добра.

Откуда я знала, что именно так матери учат дочерей страху?

Однажды, когда Ику было примерно шесть месяцев, наша четырнадцатилетняя горничная подошла ко мне со словами, что должна уволиться. Несмотря на возраст, она была исполнительной и работящей. Даже Хулань не находила повода для придирок. На мой вопрос о причине такого решения горничная, попросив прощения, ответила, что она недостаточно хороший работник.

Так, представляя себя виноватыми и недостойными, китайцы обычно намекали, что достойны гораздо большего. Я догадывалась, почему ей у нас не нравится. Последние три месяца Хулань стала заваливать ее поручениями — сперва мелкими, а затем и крупными. И вскоре у бедняжки, не умевшей отказывать, прибавилось работы вдвое за те же деньги, что я платила ей с самого начала.

Я не хотела ее терять, поэтому сказала:

— Ты прекрасный работник, не ленивый, и заслуживаешь гораздо большей зарплаты, чем получаешь.

Девочка покачала головой и продолжала настаивать на своем.

Я спросила:

— Я же все время тебя хвалю, разве ты забыла?

Она покачала головой.

Тогда я подумала, что, может, Хулань ругает ее, когда я этого не слышу, и терпение девочки иссякло. Ох, как я разозлилась!

— С тобой плохо обращается кто-то другой? Я права? Не бойся, скажи мне.

И тогда она расплакалась и закивала, по-прежнему не поднимая на меня глаз.

— Кто-то ведет себя так, что тебе здесь трудно работать? Правильно?

Снова кивки и еще больше слез. А потом она заговорила:

— Тай-тай, он не в себе, он очень болен. Я это знаю, поэтому не виню вашего мужа.

— Не винишь? Что ты хочешь сказать?

Стояло жаркое лето, но по коже пробежал холодок. Я велела девочке говорить и слушала ее рассказ словно издалека. Несчастная молила меня о прощении, дважды хлестнула себя по щекам, и призналась, что она во всем виновата сама. Это она проявила слабость, позволив ему прикоснуться к себе. Она плакала и молила меня ничего не передавать мужу.

Я уже не помню, как, слово за словом, вытащила из нее всю историю, но в тот день я узнала, что мой муж стал распускать руки, когда я отправилась в госпиталь. Каждый раз она сопротивлялась, но каждый раз он ее насиловал. Конечно же, она не произносила слова «насиловать». Молоденькие и невинные девочки таких слов не знают, они умеют лишь во всем винить себя.

Мне пришлось задать ей много вопросов. Синяк на ее лице, который, как она сказала, появился из-за ее неуклюжести, был результатом его приставаний?

Иногда она поскальзывалась по утрам после его посягательств?

И каждый раз, когда девочка в чем-то признавалась, она плакала и хлестала себя по лицу. Я приказала ей перестать себя истязать, погладила ее по руке и пообещала, что во всем разберусь.

На ее лице отразился ужас.

— Что вы будете делать, тай-тай?

— Не беспокойся об этом.

Я почувствовала сильную усталость и отправилась наверх, в комнату Ику. Там я опустилась на стул и стала смотреть, как мирно спит моя дочь.

Какой чудовищный человек! Откуда мне было знать, что такие чудовища ходят по этой земле! Прошлогодний несчастный случай его так ничему и не научил!

Но что подумают люди, когда обо всем узнают? Что они подумают обо мне, если я приму чужую сторону против собственного мужа и начну защищать девочку-служанку? Я представила, как меня будет бранить Хулань, говоря, что я всегда и во всем вижу плохое. Как остальные знакомые станут обвинять меня в том, что я неумело веду хозяйство. Перед моими глазами встали насмешливые лица: история о муже, который гоняется за служанкой, потому что у него плохая жена, стара как мир!

И потом я подумала: то, что сделал мой муж, возможно, преступление, но несерьезное. Многие мужчины так себя ведут со служанками. И кто поверит девочке? Мой муж обязательно обвинит ее во лжи. Он объявит, что это она соблазнила его, настоящего героя, и еще добавит, что она уже спала со многими пилотами. Да он может сказать все, что угодно. И чего я добьюсь обвинениями против мужа?

Он устроит мне огромный скандал, а Хулань и Цзяго будут смотреть на меня с жалостью. Сплошное унижение, на фоне которого затеряется мой добрый поступок, моя попытка помочь девочке. Что я получу взамен? Только беды в собственной постели. Что я потеряю? Мне даже не хотелось представлять, что это может быть.

Я вспомнила пословицу, которую часто повторяла Старая тетушка, если я жаловалась на незаслуженные обвинения: «Не пытайся убить блоху на голове у тигра». Не решай одну проблему, создавая взамен еще большую.

Вот я и решила ничего не говорить и ничего не делать. Я добровольно стала слепой и глухой, как Хулань и Цзяго, когда они увидели, как Вэнь Фу меня ‘ бьет.

Я выплатила девочке зарплату за три месяца вперед, дала хорошую рекомендацию, и она ушла. Не знаю куда. Мне кажется, она была благодарна за то, что я не подняла шума. И когда через пару дней Вэнь Фу спросил, где она, я ответила:

— Та девочка? А, ее мать прислала ей предложение выйти замуж за деревенского мальчика. Я отправила ее домой.

Спустя несколько недель я услышала, что маленькая горничная умерла. Об этом мне рассказала Хулань, пока я кормила Ику. Девочка устроилась на работу в другой дом. Однажды, поняв, что беременна, она решила воспользоваться деревенским способом: взяла прут из метелки и ковыряла им в утробе до тех пор, пока не пошла кровь. А потом не сумела ее унять.

— Какая же она глупая! Использовать прутик! — воскликнула Хулань. — А та семья, которая ее наняла, ой! Они сейчас в бешенстве! Она же привела в их дом призрак смерти! Как нам повезло, что она умерла не в нашем доме!

Пока Хулань говорила, у меня возникло странное ощущение. Лицо снова горело, как от пошечин, я снова стояла посреди комнаты, полной людьми, и все в ней говорили, что случившееся произошло по моей вине. Я ясно видела эту девочку, лежавшую на полу в луже собственной крови, окруженную людьми, печалившимися только потому, что она устроила такой беспорядок.

Конечно, Хулань не знала, кто отец нерожденного ребенка. Или, наоборот, знала, но молчала. Но все равно, как она могла! Ругать бедную беспомощную девочку, поздравлять нас с тем, что мы успели от нее избавиться до того, как она превратилась в призрак! Почему она не вспомнила о собственной сестре, которая умерла почти так же? И я ничем не лучше ее. Я испытала облегчение от того, что удалось избежать неприятностей.