Испорченная принцесса (ЛП) - Лоррейн Трейси - Страница 8

5

НИКО

— Что, блядь, здесь произошло? — спрашивает Тоби через секунду после того, как дверь в мою комнату открывается и раздаются тяжелые шаги. Однако он резко замолкает, когда воздух наполняется хрустом разбитого стекла.

Медленно повернувшись со стула, на котором я сижу и смотрю на территорию больницы, я осматриваю разрушения в своей палате.

Дженис охренеет, когда войдет и обнаружит это.

Я потерял свое дерьмо. То, что меня отослали от Брианны, после того как я увидел ее такой слабой и уязвимой, сломало что-то внутри меня. Я понятия не имел, как справиться с этим, кроме как выйти из себя.

Я уже еле держался на ногах, когда снова вошел сюда, и тут мне бросились в глаза цветы, стоящие сбоку, и открытка, вложенная сверху.

Выздоравливай скорее.

Мама.

Темный и злобный зверь, живущий внутри меня, которого мне все труднее сдерживать, просто вырвался наружу, и в следующее мгновение комната закружилась вокруг меня, я вцепился в стену в поисках опоры, а вокруг все было разгромлено. Цветы были разбросаны по полу вместе с разбитым стеклом и водой. Все — мебель и медицинское оборудование — было в беспорядке, некоторые сломаны, другие просто разбросаны по комнате в полном беспорядке.

Как она посмела заявиться сюда и осыпать меня цветами, как будто ей не все равно?

Я, разумеется, спал. А как же Калли?

Она тоже спала, когда эта сучка заявилась?

Держу пари, она подумала, что все ее Рождества наступили разом, когда она поняла, что ей не придется иметь с нами дело.

Повезло ей, блядь.

— Пойду принесу что-нибудь, чтобы убрать это, — бормочет Тоби, не дожидаясь от меня словесного ответа.

Ему это и не нужно.

Он знает меня достаточно хорошо, чтобы уметь все предугадывать. В большинстве случаев мне это чертовски не нравится. Но сейчас у меня нет сил объяснять или пытаться убедить его, что это не имеет никакого отношения к тому, в каком состоянии я нашел Брианну, или к тому, как я отреагировал на ее просьбу уйти.

Отверженность сжигает меня насквозь. Воспоминание о решимости в ее голосе пронзает меня насквозь, словно она произносит эти слова прямо сейчас, и я опускаюсь в кресло.

Мое лицо и тело болят, но эту боль достаточно легко игнорировать.

А вот то, что происходит в моей груди, причиняет совершенно новую боль, которую я никогда раньше не испытывал.

Каждый сантиметр моей души хочет ворваться обратно в соседнюю комнату — настолько, насколько я вообще способен сейчас куда-либо ворваться, — и отказаться уходить, пока она не расскажет мне все, что произошло в преддверии нашей аварии, и я не смогу убедить ее в том, что мне очень жаль.

Хотя должен признать, что сейчас по моим венам течет страх, что мой поступок будет непростительным.

Что, если на этот раз я действительно все испортил?

Что тогда?

Что будет, если она уйдет?

«Как она должна была сделать несколько недель, если не месяцев, назад», — говорит маленький голосок в моей голове.

Громкое рычание вырывается из моего горла в тот самый момент, когда Тоби вваливается обратно в комнату.

— Все прошло хорошо?

Я вздыхаю, когда до моих ушей доносится звук, с которым он убирает мой беспорядок.

Чувство вины захлестывает меня, но я не предпринимаю никаких усилий, чтобы сдвинуться с места, пока он убирает стакан.

— Она выгнала меня, — признаюсь я.

— Не могу сказать, что я удивлен, чувак.

— Я просто… Я просто хочу знать, что произошло. Я ничего не могу вспомнить.

— И поэтому ты злишься? Потому что она не хочет объяснять?

— Да, — соглашаюсь я, поморщившись.

— Ты полон дерьма. — Он двигается за мной, выбрасывая стакан в урну и поправляя другие предметы в комнате. — Нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о ней, волноваться за нее.

— Я знаю это, — насмехаюсь я, с силой обхватывая пальцами ручку кресла.

— Конечно, знаешь.

Между нами воцаряется тишина, пока он продолжает наводить порядок, а затем опускает свой зад на стул напротив моего и ставит кофе и панини на маленький столик между нами.

Как только я вижу это, мой желудок громко урчит.

— Думал, ты будешь голоден.

— Дженис не дает мне еду, — бормочу я, нуждаясь в том, чтобы свалить вину на кого-то другого.

— Наверное, она решила, что ты это заслужил. Где Калли?

— Я отправила ее домой. Она была вымотана.

— Вряд ли это удивительно. Что случилось с Брианной?

— Она проснулась, разозлилась на меня и заставила уйти.

Он смотрит на меня, ища в моих глазах правду, которую, как он знает, я скрываю.

— Я извинился. Она не захотела слушать, — с болью признаюсь я.

Последнее, чего я ожидаю от него, — это откинуть голову назад и разразиться хохотом.

— Что? — спрашиваю я, сбитый с толку.

— Она лежит на больничной койке, Нико. Если ты придешь в таком виде и скажешь ей, что сожалеешь о том, что был полным идиотом, то ничего не добьешься.

— Она видела и мою задницу.

— Гребаный ад, — пробормотал он, проводя рукой по лицу. — Клянусь Богом, если ты предложил ей отсосать у тебя…

— Я не настолько глуп. Хотя если это поможет, я только за.

— Господи, блядь, это будет сложнее, чем я думал.

— Что именно?

Наклонившись вперед, он упирается локтями в колени и смотрит мне в глаза.

— Скажи мне правду, Нико, — умоляет он. — Ты хочешь ее?

— В моей постели, да. Она трахается—

— Нет, — рычит он, заставляя меня вздрогнуть, как гребаную киску. — Я не имею в виду в твоей гребаной постели, Ник. Я имею в виду в твоей жизни. Хочешь ли ты ее? Или только то, что у нее между ног?

— Например, навсегда? — спрашиваю я, и мое лицо кривится, словно я жую горький лимон.

Одна эта мысль вызывает страх.

Провести остаток жизни с одной женщиной. С одной киской.

Да, лучшей из тех, что у тебя когда-либо были, и единственной, которую ты хотел с тех пор, как попробовал ее в ту ночь в Аиде.

— Да, придурок. Навсегда.

Мои губы открываются и закрываются, как у гребаной золотой рыбки, но из них не выходит ни слова, пока я сижу и смотрю на своего самодовольного лучшего друга.

— Скажи мне, что ты хочешь ее, что у тебя серьезные намерения, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе. Но если все это и впрямь только из-за той хреновой игры, которую вы двое затеяли, то ты останешься один. Я не буду стоять в стороне и смотреть, как ты причиняешь боль тому, кого моя девочка любит как родную сестру.

— Значит, ты выбираешь ее сторону во всем этом? — спрашиваю я, нуждаясь в подтверждении того, что слышу.

— Я ни хрена не выбираю, Нико. Хотя если бы это было так, после всего, что ты сделал, не могу отрицать, что сейчас я бы склонялся на ее сторону. Ты облажался. Все, что ты делал с той ночи, когда мы впервые встретились с ними, — это просто пиздец.

— Она не хочет меня, — возражаю я.

Эта штука между нами сработала — или нет, смотря с какой стороны посмотреть, — потому что никто из нас не хочет ничего серьезного.

— Ты уверен? — спрашивает он, фактически вырывая ковер у меня из-под ног.

— Э-э…

— Вот видишь? — говорит он, вскидывая руки в разочаровании. — Ты даже не знаешь, чего она хочет, потому что никогда не тратил ни секунды на то, чтобы выслушать ее.

— Нет ничего плохого в том, что я предпочитаю заставлять ее кричать, — возражаю я.

— Тебе нужно принять решение, — говорит он, поднимаясь на ноги. — Ты либо хочешь ее, либо нет. Сделай ее своей или отпусти.

Огонь лижет мои внутренности, когда он предлагает мне этот ультиматум.

— О, значит, дошло до этого, да?

— Да, Нико. Да.

***

Тоби пробыл рядом достаточно долго, чтобы я успела съесть принесенный им панини, но атмосфера между нами была не слишком приятной.

Он зол на меня, я понимаю. Я и сам чертовски зол на себя за то, что засунул нас обоих сюда, но сейчас я ничего не могу с этим поделать.