Капкан (ЛП) - Раш Одри - Страница 42

Я встаю. Все, чего я хочу, — это правды.

Пытаться манипулировать серийным убийцей, чтобы он сказал правду, глупо. У него бесконечные возможности убить меня. И он может убить меня прямо сейчас, если захочет.

Только он этого не сделал. Удушающая цепь. Петля на парковке. Лишения меня возможности видеть и слышать. Нож, которым был убит мой отчим.

Он столько раз мог убить меня, но я все еще здесь. И у меня есть предчувствие, что он хочет, чтобы я знала правду. Как будто он оставил эту головоломку для меня.

Я открываю люк. Из подвала доносятся запах сосны и слабых химикатов. Как будто он был здесь недавно.

Кто, черт возьми, такой Кэш?

ГЛАВА 15

Кэш

Когда я спускаюсь по лестнице, готовый начать день, я нахожу на столе торт, из верхушки которого торчат свечи. Ремеди стоит на кухне, черное платье облегает ее фигуру, губы накрашены красным, как глазурь на торте. Ее упругие бедра прижимаются друг к другу, и я представляю, как мое лицо втискивается между ними.

Все, что я хочу сделать, кажется бессмысленным. Я хочу овладеть ею первым.

— Я могу спеть тебе. — говорит она. — Или мы можем просто съесть торт.

Это хорошая мысль, но меня не интересует торт. Я провожу рукой по ее боку, изгиб ее бедер взывает к моем рту слюноотделение. Синяки на ее шее уже почти зажили, осталось лишь несколько зеленовато-желтых пятен от петли, но я хочу большего. Я хочу постоянно видеть свои отметины, чтобы заявить миру, что она моя. Но чем больше я воздействую на ее кожу, тем труднее будет оставить синяки, как бы я ни старался.

Это предзнаменование, причина, по которой мы не можем привязаться друг к другу сильнее, но Ремеди улыбается, и я теряю ход мыслей. Чем больше переплетаются наши жизни, тем сильнее она становится. Один из нас сломается, и, похоже, есть шанс, что это буду я.

Почему я все еще с ней? Я обхватываю ее попку, сжимая это сочную округлость, которая соединяется с ее бедрами. Мой член просыпается, желая снова скользнуть в ее тепло. Я никогда не смогу насытиться ею.

— Если у меня день рождения, я могу тебя отшлепать? — спрашиваю я.

Дрожь пробегает по ее спине, и она прогибается опираясь об стойку, прижимаясь ко мне задницей, насаживаясь на мой член. Кровь приливает к моему члену, но что-то останавливает меня.

Она оглядывается на меня через плечо, и в ее взгляде читается нерешительность. Она не только моя возлюбленная, устраивающая мне фальшивое празднование дня рождения, но и женщина, которая думает, что я ей должен. В ее движениях чувствуется голод, слишком расчетливый, чтобы быть искренним. Она что-то скрывает от меня.

И, возможно, я действительно должен Ремеди. Она прошла через физические и душевные муки из-за меня. Но она хватает меня за руки, ухмыляясь, и тащит в сторону спален. Я дергаю ее за спину, снимая с нее одежду, пока она не оказывается обнаженной, прижавшись грудью к столешнице. Когда я прижимаюсь к верхней части ее спины, ее груди ударяются о поверхность, а щека прижимается к мрамору, смутное отражение ее лица в гладком материале.

Я поглаживаю ее попку, дразня упругие изгибы. Она покачивает бедрами. Она хочет этого так же сильно, как и я. Я шлепаю ее по заднице так сильно, что ладонь адски щиплет. Моя рука красная, и ее задница тоже, и она поднимает ногу, когда боль пронзает ее тело.

Мне не нравятся шлепки, но когда дело доходит до Ремеди, мне нравится физический контакт. Мне это причиняет боль почти так же сильно, как и ей. И жертва, и агрессор чувствуют укол. Все взаимосвязано.

Я облизываю свои пальцы, готовя их к тому, чтобы подразнить ее, затем прижимаюсь бедрами к ее спине.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спрашиваю я, дразня ее темную дырочку кончиком пальца.

— Я… я… — заикается она. — Я не знаю.

— Не двигайся.

Я жду мгновение, убеждаясь, что она остается неподвижной, и хотя нижняя часть ее позвоночника изгибается, будто ей не терпится снова прижаться ко мне, ее ноги остаются на земле, а задница в воздухе.

Я проверяю кухонные ящики: деревянные ложки, пластиковая посуда, ножи и другие инструменты. Но я хочу что-нибудь, что причинит боль. Оружие, которое может причинить вред, чтобы напомнить ей, что она принадлежит мне.

Так же, как я принадлежу ей.

Я нахожу то, что нужно: большую силиконовую лопатку с отверстиями. Это будет считаться моей фальшивой поркой на день рождения. Воздух со свистом проходит через отверстия, и ложка отскакивает от ее кожи.

Она кричит, поджимая пальцы ног, волосы у меня на затылке встают дыбом от пронзительного визга, и это того стоит. На ее заднице темнеет набухший фиолетовый овал, дразня меня еще больше.

Это тот самый синяк, который останется надолго. Она почувствует мое прикосновение, когда сядет. Но я хочу большего. Я бью ее ложкой снова и снова, пока она не начинает задыхаться, как собака, извиваясь, чтобы слезть со стола. Но я удерживаю ее, следя за тем, чтобы она приняла каждый удар.

Я хочу, чтобы она знала, каково это — каждый раз, когда она врывается в мои мысли, каждый раз, когда она разрушает мой мир, пока он не теряет смысла.

Почему я до сих пор не спасся?

Ложка снова шлепает ее по заднице, и я удивляюсь, как я так увлекся Ремеди, что готов рискнуть всем, даже своей жизнью. Она разрушает меня.

— Каково это? — спрашиваю я, мой пульс участился, вены пульсируют на виске.

Она извивается на стойке, как змея, и я прижимаю ее своим весом, затем играю с ее киской, ее влажные губы заставляют мои глаза закатиться.

— Ты хочешь кончить, маленькое лекарство?

— Да. — стонет она.

— Тогда покажи мне, насколько ты отчаянна.

Она прижимается бедрами к моей руке, и я откидываю ее волосы назад, наблюдая, как искажается ее лицо при каждом движении. Ее тело напрягается, но глаза остаются неподвижными.

Я видел этот взгляд раньше. Пустота, которая заполняет ее разум. Это не фальшивое празднование дня рождения.

Она играет со мной. Я убираю руку, и у нее от удивления отвисает челюсть.

— Скажи мне, что это было. — требую я.

— Что тебе сказать?

— Зачем ты симулировала оргазм? — выдыхаю я сквозь зубы. — Я не твои бывшие. Я знаю, когда ты кончаешь. И хотя это было захватывающее представление, мне этого недостаточно.

Она проводит языком по губам.

Пытается придумать правильный ответ. Она упирается руками в бока, когда ее охватывает паника, но затем поднимает подбородок, глядя на меня свысока.

— Я видела тело. — говорит она.

— Какое тело?

— Ты не Кассиус Уинстон.

Я мгновенно выпрямляюсь, сохраняя дистанцию между нами.

— Я никогда не говорил, что я Кассиус Уинстон. Я просил называть меня "Кэш". Ты не слышала?

— Тогда кто ты?

Я пристально смотрю на нее, желая, чтобы она притворилась, будто действительно хочет, чтобы я был тем самым мистером Уинстоном, который издевался над ее лучшей подругой.

— Признай это. — говорю я. — Ты рада, что я не он.

— Скажи мне, кто ты.

В ее глазах напряжение, словно она сердита и не знает, кому или чему верить. Но я уже говорил ей раньше и повторю это снова. Ничто этого не изменит.

— Зови меня Кэш. — говорю я.

Она бросается на меня, ее ноздри раздуваются, а в глазах пылает огонь. Она воет, как дикое животное, и ее ногти впиваются в мою кожу, пытаясь причинить мне боль.

Как будто она пытается выцарапать мое сердце своими крошечными кулачками. Но я проходил через худшее.

— Почему ты расстроена? — смеюсь я, позволяя ей делать самое худшее.

Ее ногти впиваются в меня, но мне все равно. Я знаю, как направить это в нужное русло.

— Ты собиралась убить его в любом случае.

— Ты украл это у меня. — ее кулаки бьют меня в грудь, как в глухой барабан, но я стою неподвижно.

Каждый удар попадает в меня, и мне наплевать. Через минуту она тяжело выдыхает, затем вскрикивает, снова царапая ногтями мою грудь. Я шиплю сквозь зубы, маленькие капельки крови выступили на опухшей коже, но она делает это снова, кончики ее пальцев влажные от моей крови.