Измена. (не) Любимая жена (СИ) - Зорина Лада - Страница 4

Мне повезло, что отец накануне отправился со своим братом на рыбалку на несколько дней, и мать в доме была одна. Не пришлось пускаться в объяснения, чтобы в ответ услышать: «А я тебе говорил!»

— Мам… ей-богу… Если тебе в тягость, так и скажи. Я к Свете поеду.

— Ну куда на ночь-то глядя! — всплеснула рукам мать и поднялась со стула. — Я разве тебя гоню? Я просто… я бы хоть комнату тебе приготовила, на стол собрала…

— Мам, ну какой стол? Какая комната? Господи… — я скомкала промокшую салфетку и потянулась за новой. — Я всё сама себе приготовлю. Пожалуйста, не суетись.

Мама всё же полезла в холодильник, только для того чтобы удостовериться: разносолами она меня не порадует.

О еде я и думать не могла. А мать вела себя так, будто я к ней с визитом вежливости явилась — не более того.

Но мне стыдно ей было в этом признаться. Стыдно признаться, что я хотела услышать от неё хоть слово участия, а не дежурное: «Ну, всё понятно».

Хоть ничего ей понятно и не было. Я не рассказала ей об измене.

Во-первых, не было никаких сил душу наизнанку перед ней выворачивать. Во-вторых, я ведь знала, что лить мне бальзам на душу мать не станет, не такого склада она человек. Всегда говорила лишь то, что думала, без оглядки на чужие чувства.

Поэтому я только и обмолвилась, что мы сильно с Германом поругались.

— Так… ты надолго?

Я отёрла заложенный нос, пожала плечами:

— Н-не знаю. Всё только что произошло, и я… вообще пока ничего сказать не могу.

— Раз не знаешь, я тебе наверху постелю. Мы там наконец-то ремонт закончили. Только постельное постелю.

Я кивнула. Сейчас мне было откровенно всё равно, где меня определят. Не погнали — и на том спасибо.

— Лиль…

— М?

— Так… не расскажешь, что стряслось? Ну, я поняла, что поругались, но… из-за чего поругались-то?

Я украдкой взглянула на мать. Не уверена, что ею двигало искреннее сочувствие. Она так до конца мне и не простила, что я «отказалась от своего счастья», предпочтя Германа другу детства Андрею Самарину, за которого она меня настырно сватала лет десять — не меньше.

— Это не важно.

— Ну что значит, не важно? Конечно же, важно! Примчалась в слезах, второй час успокоиться не можешь. Уже трусишься вся. Губы, вон, белые. Лиля, ну не рви ты мне сердце!

— А разве это возможно?

— Это что ещё значит?

Я впервые открыто посмотрела на мать. Серые глаза взирали на меня едва ли не с вызовом, мол, что, возьмёшься-таки прекословить?

Её выдавали только бледные тонкие руки, то и дело поправлявшие ворот домашнего халата. Мать всё-так нервничала. Она не любила оставаться в неведении и не любила, когда я с ней пререкалась, ставя под сомнение её авторитет.

Пару лет назад она мне сказала: «Имей совесть слушаться меня хоть иногда. Хватило и того, что ты, безголовая, за своего дьявола-искусителя выскочила!»

— Это значит, что я не верю, будто тебе есть до наших ссор хоть какое-то дело. Мам, я не ссориться приехала. Я приехала переночевать. Если мой приезд вам окажется в тягость, поеду к подруге. Я тебе уже объяснила.

Мать поджала тонкие губы и провела пальцами по волосам, поправляя своё русое каре.

— Лиля, тебя никто отсюда не гонит. Я хочу, чтобы ты это поняла. Просто пытаюсь хоть чуточку разобраться…

— Не в чем тут разбираться, — с горечью прервала я. — Мы поссорились, и повод серьёзный.

— Насколько серьёзный?

Я шмыгнула носом и снова приложила салфетку к лицу.

— Достаточный… достаточный для развода.

И я услышала вздох. Не печали, не грусти, не удивления… облегчения.

— Ну слава богу, — пробормотала мать. — Слава богу, Лилечка. Наконец-то этот дьявол оставит тебя в покое.

Лежавший на столе телефон, будто услышав её, зазвонил. Я вздрогнула, бросила взгляд на экран.

«Герман».

Вспомни о дьяволе…

Глава 7

— Так и будешь взглядом его гипнотизировать?

Голос матери вывел меня из ступора. Но взять трубку я так и не решилась. Телефон замолчал, но ненадолго. Зазвонил снова.

— Лиль, он же не угомонится, — в глазах матери читалось раздражение. — Ну ты что, хочешь, чтобы я с ним поговорила?

Вот только этого мне и не хватало. Вот только этого — и тогда хоть сразу неотложку вызывай.

Бросив салфетку на стол, я схватила телефон и вышла из кухни в коридор, а оттуда — к выходу в большую гостиную.

— Лиля.

Моё имя его голосом… меня до сих пор дрожь пробирала, когда он произносил эти два коротких слога. Тем тяжелее было слышать его сейчас.

— Лиля, где ты?

Я сглотнула, опасаясь, что он мог услышать, как скрутило мышцы моего посаженного горла.

— Это не твоё дело.

— Возвращайся домой. Немедленно, — холодный, приказной тон, но под этим холодом бушевало пламя. Герман не умел остывать в мгновение ока.

— Нет.

— Лиля…

— Нет! Я не твоя подчинённая, и не нужно раздавать мне приказы!

Смалодушничала. Бросила трубку.

Думала, всё же сумею, выплакавшись, не сорваться. Но он позвонил слишком скоро. Неужели ещё не понял, что я уезжала из дома совсем не для того, чтобы через пару часов приплестись обратно, стоит ему приказать?

Но было бы хуже, если бы трубку я всё-таки не сняла. Он мог навоображать себе всё что угодно и не успокоился бы, пока меня не отыскал. Да Ахматов всю столицу на уши мог поднять, стоило ему задаться целью…

Я вернулась на кухню, где мама уже что-то разогревала не плите.

— Мам, где у вас бельё? Пойду себе постель приготовлю.

Мать бросила на меня взгляд через плечо:

— Не суетись. Сама всё постелю. Иди-ка прими ванну. Я тебе ужин сейчас разогрею.

— Мам…

— Не мамкай. Раз уж у нас разговора по душам не получается, так хоть что-нибудь проглоти. Не хватало потом скорую вызывать и лечить тебя от истощения.

Она любила драматизировать. И если ситуация не достигала нужного уровня накала, старалась это исправить. Но была какая-то горькая ирония в том, что узнай мама правду, краски ей не пришлось бы сгущать. Сейчас они в моей картине и без того мрачнее некуда.

Я не стала спорить и побрела восвояси. А через четверть часа, лёжа в горячей воде, пыталась смириться со своим положением.

Не получалось.

Это было жестоко, бесконечно жестоко с его стороны — вменять мне в вину то, что у нас всё ещё нет детей. Мы действительно обсуждали этот вопрос всего пару раз, но на то были причины. Мы хотели растить нашего ребёнка осознанно и со всей ответственностью.

Герману предстояло закрыть две очень важные сделки, а я — вот так ирония! — готовила себя к тому, чтобы распрощаться со своей любимой работой. Просто Герману пока не говорила. Боялась, что примется торопить.

И мы оба знали, что в ближайшие месяцы сделаем ответственный шаг. Не было нужды сто раз проговаривать одно и то же. Всё уже давно было решено и, можно сказать, распланировано.

И теперь он поднял этот вопрос? Да ещё таким варварским способом!

Я выпрямилась, перекрыла воду, дотронулась до горевшей щеки.

Не нужно сейчас ничего вспоминать. Я подумаю об этом завтра.

Но таким нехитрым способом распланировав ближайшее будущее, я наивно упустила из внимания планы моей матери.

Утро я встретила в слезах, заползла в душ и собиралась выполнить программу минимум — позавтракать в одиночестве и тишине.

Я не озаботилась тем, чтобы привести себя хоть в какой-то порядок. Завернулась в халат, собрала в пучок влажные волосы и, сунув ноги в тапочки, пошлёпала вниз, на кухню.

Вряд ли в горло мне полезет нечто больше, чем овсяная каша, но…

Тут моя мысль оборвалась, потому что только добравшись до порога кухни, я сообразила, что уже какое-то время слышу чей-то разговор.

Но когда подняла взгляд, поняла, что прятаться от незваного гостя поздно.

Мама крутилась у плиты, ссаживая со сковороды на блюдо пышные блинчики.

А за столом попивал чай Андрей Самарин — мой несостоявшийся в прошлом жених.