Зверь из бездны. Династия при смерти. Книги 1-4 (СИ) - Амфитеатров Александр Валентинович - Страница 275

Как мы увидим ниже, аффектация именно этих господчиков и погубила дело Пизона и предала заговор в руки Тигеллину. Очутившись под следствием, все они потерялись на допросах столько же, сколько раньше храбрились, и, в ответ на коварные посулы безнаказанности, не только оговорили в сообщничестве большую часть римской знати, но позорнейшим образом предавали палачам ближайших друзей и родных своих, а поэт Лукан обвинил даже свою родную мать. Эта банда баричей — не знавших сами, чего они хотели — прямая и некрасивая противоположность группе заговорщиков-солдат, непоколебимо твердой в своей сознательной решимости и истинно геройской в расплате за нее пытками и смертью.

Заговор погиб оттого, что участники его слишком долго не могли столковаться между собой о программе действий. А столковаться им не удавалось потому, что в дело замешалось слишком много знати, равно честолюбивой в своих надеждах, равно чающей получить в перевороте верховную власть или возможность распоряжения ею, как ранее распоряжались Бурр и Сенека, а теперь Тигеллин. Номинальный глава революционной организации, Пизон был далеко не уверен, что сделается главой государства, как скоро заговор перейдет из статического состояния в динамическое и убийством Нерона откроет новому народному избраннику дорогу к принципату. Приверженность к нему соучастников была не единодушна. Из массы их и из аристократов сочувственников, не принимавших в заговоре прямого участия, но разделявших его симпатии и надежды, выделилось несколько новых претендентов на верховную власть, и Пизон не без основания опасался, не оказаться бы ему в положении кошки, которая, таская каштаны из огня, смертельно обожгла себе лапы, а каштаны-то съели другие. Он очень хорошо сознавал, что многие видят в нем средство, а не цель переворота. Его имя пригодилось, как компромисс, на котором могли столковаться, между собой солдаты и придворные, — судя по некоторым намекам историков, принадлежавшие преимущественно к партии цезаристов-демократов. Но аристократам-олигархам Пизон вряд ли был угоден. По крайне мере, ближайшим соперником своим претендент почитал принца Л. Силана, сына М. Силана, «Золотой овцы», умерщвленного Агриппиной вслед за узурпацией Нероном принципата. В пользу этого говорили его блестящие способности, знатность, недюжинное образование и близость со знаменитым юристом эпохи Гаем Кассием, столпом аристократической правой в сенате.

Кассий пользовался в Риме огромным уважением. Человек глубоких познаний, законник по преимуществу, он однако, не ударил лицом в грязь и на поприще военном, очень умно и с тактом проведя, в качестве правителя Сирии, в 49 году по Р.Х., мобилизацию армии против парфянского шаха Готарза. Римлянин старого закала, чванный своими республиканскими предками и, в особенности, памятью Г. Кассия, убийцы Юлия Цезаря, Кассий убежденно мечтал о широких государственных правах для родовой знати и о суровой дисциплине для демократических элементов республики. Десятью годами позже парфянских подвигов, мы видим его уполномоченным сената в Путеолах, ныне Поццуоли, где народ, угнетенный, разоренный грабителями-декурионами и самовластной аристократией, восстал против городского совета открытым мятежом. В представителей власти уже летели камни, бунтовщики грозили сжечь город — в воздухе висели резня и междоусобие. Кассий, прибыв в Путеолы с поручением укротить волнение, окончательно смутил город своей беспощадной, прямолинейной строгостью. По видимому, на него жаловались в Рим, и ему из Рима дан был совет — действовать помягче. Тогда он, как некий античный Муравьев, не понимающий полумер и не желающий ими руководиться, вовсе отказался от путеоланской миссии, передав ее братьям Скрибониям, которые легко покончили с мятежом угрозами преоторианской экзекуции и казнью нескольких зачинщиков. Тем же грозным, непреклонным противником буйства черни и демократических льгот выступил Г. Кассий в 62 году, в заседаниях сената по пресловутому делу об убийстве римского префекта Педания Секунда собственным его рабом. Как говорено уже, необходимость применить к этому случаю старый закон, требующий казни не только преступного раба, но и всех рабов, которые проживали под кровлей убитого, вызвала возражения в обществе — по огромному количеству невинных жертв, должных погибнуть силой закона ни за что, ни про что. Их было четыреста. В Риме, охваченном ужасом и состраданием, вспыхнуло возмущение. В самом сенате раздались голоса демократической оппозиции — с требованиями, во имя человеколюбия, отмены свирепого закона. Тогда Кассий выступил против своих товарищей с громовой речью, изложившей, в духе Катона, целый кодекс беспощадного, проницательно убежденного рабовладельчества, и, на основании формального и обычного права, потребовал казни, вернее — бойни осужденных. Несмотря на сильную, хотя, правду сказать, недружную и мало определенную оппозицию, мнение старого крепостника одержало верх, и рабов Педания Секунда перерезали всех до единого, без разбора пола и возраста. Г. Кассий один из любимцев Тацита. Историк — сам восторженный поклонник родовитых аристократических начал, так решительно взявших верх в римской империи в его эпоху, с Нервой и Траяном, — часто и заметно любуется цельностью этого прямолинейного характера, не гнувшегося ни в угоду веяний века, ни ради милостей верховной власти. Когда была взята Корбулоном армянская столица Артаксата, и в бурной радости, охватившей весь римский народ, сенат, не зная уже, как и чтить ему Нерона по случаю столь счастливого события, славословил, льстил, хотел целый год обратить в праздники, — холодный голос Г. Кассия, единственный среди оргии триумфального пустословия, раздался с напоминанием, что пора бы правительству отрезвиться от восторгов и приняться за вопросы, которые указывают ему деловые будни. Тациту, с его постоянной тенденцией выставлять аристократов-олигархов лишь страдательными протестантами против режима цезарей, осуждавшими последних в мысли и слове, но строго лояльными на деле, очень хочется провести Кассия и Силана в заговоре Пизона невинными страдальцами, жертвами подозрительности Нерона и ненависти к аристократии среди авантюристов двора. Но в беспристрастие историка трудно верится. Очень может быть, что Силаны и вдохновитель их, Г. Кассий не участвовали, собственно, в Пизоновом заговоре. Но есть полное основание думать, что, параллельно с Пизоновым, существовали другие заговоры. Об одном из них, в Беневенте, имевшем главой Анния Винициана, зятя прославленного генерала Корбулона, глухо упоминает Светоний. Так что наряду со смешанной всесословной организацией во имя Пизона, мог формироваться — в соприкосновении с нею или даже в ее недрах — отдельный заговор чисто аристократический, душой которого был Кассий, а знаменем и орудием — один из Силанов. Фамилия последних, близко и много раз родственная по свойству Юлиям и Клавдиям, была жестоко враждебна и опасна принцепсам из этих объединенных домов. Членов ее нещадно избивали. Всего за два года до раскрытия заговора Пизона, полиция Тигеллина выследила какую-то крамолу во дворце Торквата Силана, — и последний, которого Тацит аттестует, как человека властолюбивого, редкой энергии, талантливого, предприимчивого, поспешил кончить жизнь самоубийством. Улики, выставленные против Торквата Силана, говорят, что этот вельможа готовился к верховной власти и даже в частной жизни окружал себя ее атрибутами. Впоследствии такое же обвинение было выставлено и против Л. Силана, его племянника — того самого, которого опасался Пизон и кого прочил в принцепсы Г. Кассий, его воспитатель. Что касается последнего, он не мог не быть тайным революционером: старомодные симпатии аристократа-крепостника тянули его за сто лет назад, — за битву при Филиппах. Недаром же, когда Тигеллинов розыск дошел и до него, статуя древнего Кассия, убийцы Юлия Цезаря, найденная в домашней часовне Г. Кассия, оказалась украшена многозначительным посвящением: «Вождю партии».

Но для умных людей уроки истории не проходят даром. Обожая принципы своего прадеда, как политическую теорию, Кассий понимал, однако, что практически смерть Юлия Цезаря погубила дело защитников республики, и — что люди, с руками в крови династии, не в состоянии будут удержаться у власти, окруженные тысячами соперников и мстителей. Именно поэтому он и устранялся от активной связи с Пизоном, предоставляя последнему принять на себя убийство государя и претерпеть первый неизбежный взрыв общественного негодования, который заслонит ему дорогу к принципату, а, может быть, будет стоить и жизни. А вот — когда черная работа революции будет сделана чужими ножами — тогда удобно будет выступить вперед людям с чистыми руками, чистой репутацией, с высоко поднятой головой, — выступить и «спасти отечество», сдав принципат в юные, аристократические руки. Нерона заменил бы Л. Силан, а Г. Кассий при нем — чем не Сенека?