Кодекс Агента. Том 2 (СИ) - Снегов Андрей - Страница 45

Он хотел сказать «вокруг Лешки»? Интересная оговорка!

— Зачем я понадобился Цесаревичу?

— Не знаю! — Бестужев снова пожимает плечами. — Я бы на его месте призвал к своему одру княжну Нарышкину.

Ярослав осторожно шутит, прощупывая мою реакцию и пределы допустимого в общении.

— Давай перейдем на «ты»⁈ — предлагаю я, чтобы немного сократить дистанцию.

— Давай! — Ярослав улыбается. — Нам сам Разделенный велел: мы же оба бастарды!

Мне становится понятна причина ненависти, питаемой ко мне отцом Ярослава. Классический перенос, психология, вводный курс.

Опускаю взгляд на руки парня и вижу тонкий, едва заметный шрам на левом запястье. След от пореза бритвой или острым ножом. Такой же, как на руке Цесаревича. Из глубины памяти всплывает его фраза о кровном братстве.

Бестужев перехватывает мой взгляд и кладет ладони на колени, пряча давний порез.

— Ты сказал, что мне нужна охрана от Тайного Сыска, но твой отец…

— Я — не мой отец! — прерывает меня Бестужев, и в его голосе звучит сталь. — Личная охрана Цесаревича подчиняется лишь ему!

Молча киваю и тему не развиваю: снова вспышка эмоций — очевидно, что я наступил на больную мозоль.

— Ты подозреваемый, как и все наследники, — уже спокойнее произносит Ярослав. — Учитывая сомнительную чистоту твоей крови и недолгое нахождение в аристократической среде — главный подозреваемый!

— Но это же бред! — восклицаю я.

— Это игры высокородных аристо! — поясняет Бестужев с невеселой улыбкой на губах. — В подобных случаях необходим козел отпущения, и как мне кажется, ты подходишь на эту роль идеально.

— Весьма разумное предположение! — соглашаюсь я.

И отличный повод ослабить неожиданно усилившийся Род Шуваловых. Эту мысль я благоразумно оставляю при себе, но Бестужев наверняка понимает все не хуже меня.

— А какую игру ведет Алексей?

— Сейчас — со смертью! — говорит Ярослав, уходя от прямого ответа. — И потому он хочет поговорить с тобой во что бы то ни стало!

В глазах Бестужева застыла боль. Я вижу это так же ясно, как черные круги под его темно-зелеными глазами. Он не просто командир охраны Цесаревича, их связывает нечто большее…

— Как ты стал начальником охраны Алексея? — интересуюсь я намеренно безразлично. — Тебе же всего…

— Девятнадцать, — прерывает меня Ярослав. — Но протекция отца ни при чем, он был категорически против!

Мальчик талантливый, мальчик всего добился сам, мальчик даже слышать не хочет об участии могущественного отца в своей судьбе.

Бестужев оказался еще моложе, чем я думал. В генеалогическом древе Великих Родов, с которым я работал, присутствуют только законнорожденные либо признанные таковыми впоследствии. Ярослава в нем нет. Суровый папочка сына не признал и в Род не ввел. Обязательно наведу о парне подробные справки. Если выживу.

— Мы с Алексеем друзья, — добавляет он после небольшой паузы. — Друзья с раннего детства…

К горлу Бестужева подступает комок, и, сглотнув, он отворачивается к окну.

Вот, в чем дело. Два одиноких мальчишеских сердца, наивная детская дружба, смешение текущей из разрезов на запястьях крови над каким-нибудь артефактом, кровные братья, клятва в верности…

Позже, в юности, все это переросло в банальное доверие и дружеское расположение.

Не самый плохой мотив. Вот только зачем об этом рассказывать мне? Чтобы доказать, что его назначение на должность командира личной охраны Наследников Престола не имеет отношения к положению отца при дворе? Попытка завоевать мое дружеское расположение? Как бастард — бастарду? Или за этой откровенностью кроется нечто большее?

Наш кортеж подъезжает к Боровицким Воротам Московского Кремля и Руссо-Балт останавливается. Хлопает дверь — Ярослав выходит из машины и что-то говорит подошедшему к нему гвардейцу.

Боец кивает и направляется к лимузину. Пытаюсь развести затекшие руки, и в запястья врезаются металлические браслеты. Откидываю голову на подголовник и прищуриваю глаза.

Дверь открывается, и гвардеец заглядывает в салон. Он направляет на меня амулет странной конструкции, светит фонарем в лицо, а затем смотрит на экран смартфона. Кивает и, хмыкнув, исчезает из поля моего зрения.

Видимо, первичную проверку я прошел.

Бестужев садится напротив меня, лимузин плавно трогается с места и въезжает в Боровицкие ворота. Мы проезжаем фасад Большого Кремлевского Дворца, Ивановскую площадь и останавливаемся у двери весьма неприметной по меркам помпезной архитектуры Кремля. Она ведет во флигель Николаевского дворца, который охраняют шестеро бойцов.

— Ваши руки, Князь! — учтиво произносит меланхоличный Бестужев.

— Извольте! — я протягиваю стянутые стальными браслетами запястья вперед, и Ярослав освобождает меня.

— Тебя не должны видеть в наручниках, — объясняет он.

— Тоже решение Цесаревича⁈ — едко осведомляюсь я.

— Нет, мое, — ровно отвечает Бестужев. — Следуй за мной.

Князь покидает салон, и я выхожу за ним. Мы ныряем в кромешную ночную тьму, а затем заходим внутрь здания. Длинный коридор без золотой лепнины, ковров и канделябров на выкрашенных в бежевый цвет стенах похож на офисный. Он оканчивается двустворчатыми стеклянными дверями.

Бестужев прикладывает карту доступа к считывателю, белые матовые створки бесшумно разъезжаются, и мы входим в довольно большой, заполненный людьми зал. В четырех углах стоят гвардейцы в активированной броне и с автоматами на изготовку, а центр оккупировали эскулапы всех мастей. Они не обращают на меня внимания, и я безумно этому рад.

Судя по обстановке, это гостиная. Дизайн интерьера мне привычен: медленно но верно входящий в моду минимализм. Ровные стены, углы и линии, много бежевого, белого и стального. Подобным образом оформлены офисные помещения в высотке Шувалова.

Следующие двери ведут в опочивальню Цесаревича. Я понимаю это по резкому больничному запаху, просачивающемуся сквозь узкие щели.

На этот раз Бестужев картой не пользуется: он негромко стучит в стеклянную дверь. Правая створка открывается, и мы входим в полутемную зашторенную комнату.

В центре ее стоит огромная кровать, на которой в переплетении капельниц и проводов лежит Алексей Романов. Его глаза закрыты, лицо осунулось, кожа бледна, словно бумага, а губы потрескались и кровоточат.

Меня настолько поражает болезненный вид Цесаревича, что я не сразу обращаю внимание на охраняющих его людей. Помимо уже привычных мне гвардейцев в боевой броне, я вижу двух женщин.

Они сидят у изголовья кровати Алексея. Одна из них — бабушка Цесаревича, Мария Андреевна, а вторая — его мать, Императрица Александра Давыдовна. У обеих изумрудно-зеленые глаза, и обе — сильнейшие Целительницы Империи. Видимо, жизнь в Цесаревиче теплится лишь благодаря их стараниям.

— Доброй ночи, Ваше Высочество, Мария Андреевна! — говорю я, склонив голову. — Доброй ночи, Ваше Высочество, Александра Давыдовна!

— Ты пришел! — сипло произносит Цесаревич, открыв глаза. — Подойди ко мне!

— Привет, Алексей! — отвечаю я, улыбаясь, делаю шаг вперед, и меня накрывает паралич.

Я не падаю вперед лишь потому, что сзади меня подхватывает Бестужев. Глаза бабушки Романова полыхают двумя ярко-зелеными огнями, она смотрит на меня разъяренной кошкой, которая готова убить за своего котенка.

— Не трогайте его! — гневно сипит Алексей. — Бабушка, он мне не враг!

Старуха поворачивается к внуку, пристально смотрит ему в глаза, а затем недовольно поджимает губы, и я вываливаюсь из Стазиса.

— Мы приветствуем вас, Александр Игоревич! — сухо произносит мать Алексея и брезгливо оглядывает меня с ног до головы.

Я все еще в спортивной одежде, небрит и изрядно помят. Немудрено, что подслеповатая старуха не признала во мне благородного цветного. После слов дочери она поняла кто я, и теперь лишь молча кивает, милостиво позволяя безродному бастарду присутствовать рядом с высокородным внуком.

— Оставьте нас! — неожиданно громко приказывает Алексей.