"Фантастика 2024-21". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Липарк Михаил - Страница 675

Тишина. Напряженное ожидание чего-то. Взгляды устремлены вперед.

Там — туман. Плотный, лохматый, густой туман — он бурлит, пузырится.

Женщина неожиданно делает три-четыре шага вперед. Легкая походка танцовщицы. Встает перед туманом, протягивает к нему руки ладонями наружу.

Туман подается назад, уплотняется...

В тишине кажется, что в тумане — какие-то звуки. Обрывки криков, мелодий, слова, шепот, журчание воды... Наваждение.

Все громче эти звуки... Так и хочется шагнуть в туман, чтобы что-то расслышать.

Женщина стоит неподвижно, напряженно.

Спутники смотрят на нее.

Картинка пропадает.

Я приоткрываю глаза, пытаясь понять, что увидела и зачем оно мне нужно. Привет от Города? Подсказка? Если и так — я не поняла ее. Кто были эти трое — двое тенников, одна — человек. Что за туман? Кира во сне перекладывает руку повыше, мне на грудь, я прислушиваюсь и понимаю, что ненароком увидела его сон. Сон тенника. Я самым краешком сознания прикоснулась к тому, как они видят мир. Теперь ясно, почему двум расам Города так трудно договориться между собой. У них слишком разные сны.

Интересно, что это значило для Киры? Воспоминание? Какая-то легенда? Просто сон — комбинация впечатлений и фантазии?

Нужно заснуть вновь. Я стараюсь, и, кажется, у меня получается.

Все вокруг кажется тусклым и бесцветным. Я понимаю, что у меня закрыты глаза, и я ощущаю себя одновременно и на постели, и висящей в темноте. Вместо тела — полупрозрачный силуэт, внутри которого пульсируют разноцветные сосуды — красные, желтые, синие. Самые яркие — желтые, в области солнечного сплетения они образуют узел, сияющий, как маленькое солнышко. Висеть так мне весело, ни капельки не скучно: пульсация токов в моем теле — прелюбопытнейшее зрелище. Пробую пошевелиться — и обнаруживаю, что лечу куда-то, кувыркаясь, как в невесомости. Пробую грести руками — получается.

Вокруг темнота — а вдалеке звезды, я лечу к звездам, и то ли я вращаюсь вокруг своей оси, то ли пространство вокруг меня представляет собой закручивающийся спиралью звездный тоннель. Впереди меня ждет звездочка, особенно яркая и теплая, и тут вовсе не тихо — скрипки и клавесин, бас-гитара и флейта играют сказочную мелодию, под нее так легко лететь...

...и так больно падать назад, на постель. Я еще слышу музыку, я хочу туда, к сиреневой звездочке, — но вместо этого лежу на постели, прижимая руку к горящей щеке. Я хочу обратно, обратно, пока музыка еще не стихла, отпустите меня...

— Тебя вообще? Оставить на час? Можно? — Кира отвешивает мне еще три пощечины, сопровождая их рыком, и только после третьей я понимаю, что едва не уплыла из своего тела навсегда.

— Прекрати меня бить, я уже ничего не слышу. — Слезы текут по лицу, мне и страшно, что я могла уйти насовсем, и обидно — музыка была столь прекрасна. Лучше нее я никогда ничего не услышу.

— Чего? — Глаза Киры расширяются на пол-лица. — Рассказывай.

Я рассказываю свой сон или не сон — из-за сна Кира не стал бы лупить меня по лицу. Кира удивленно слушает меня, склоняет голову то к левому, то к правому плечу.

— Значит, не все легенды врут. Есть и одна правдивая, — медленно и тихо говорит он.

— То есть?

— Это окончательная смерть. Вот так она и выглядит, оказывается, — тоннель, звезда, уход. Скажи, ты помнила себя?

— Да. Но как-то смутно. Осталось только самое главное.

— Значит, смерти нет, Тэри. Смерти нет! — Он обнимает меня и целует, прижимая к себе так, как никогда, даже в самые яркие минуты близости, не делал.

Смеется, целуя мои щеки и губы, слизывая слезы, теребит косу, тормошит меня. Помолодевший и легкий — словно груз свалился с плеч, и радостный, безумно радостный. Мне вдруг становится страшно.

— Кира. — Я вцепляюсь в его плечи со всей силы, пытаюсь удержать, словно он уже уходит. — Ты только не уходи туда без меня, Кира, я тебя умоляю! Кира!

— Не уйду. — Кира говорит серьезно, как клянется. — Я никуда без тебя не уйду, если это будет в моей власти. Девочка моя, малая, ты даже не представляешь, что ты для меня сделала...

Он словно пьян, я чувствую дрожь пальцев на своей спине и вижу, как пляшут его губы, он смеется и плачет одновременно, и я тоже начинаю смеяться — плакать я и не переставала. Это истерика, понимаю я, это я заразилась истерикой Киры. Какой же он живой...

— Три сотни лет, Тэри... Три сотни лет здесь — Смотрители приходят и уходят, все приходят и уходят, а я все живу и живу здесь и боюсь шагнуть за грань — потому что не знаю, не знал, — поправляется он, — есть ли там хоть что-то, кроме небытия. О звездном тоннеле я слышал, слышал не раз — но это так легко списать на сказки и выдумки...

— Кира, Кира... Горе мое. — Я целую его в шею, чувствуя, как бьется под кожей жилка.

Мы долго сидим молча, обнявшись, потом так же в обнимку идем на кухню. Расставаться не хочется — он настолько близкий и родной, что расцепить пальцы все равно что лишиться половины тела. Одной рукой не очень-то удобно делать чай, но у Киры получается. Я хожу за ним как привязанная от стола к раковине и обратно и даже в туалет к унитазу, куда он спускает старую заварку. Мне кажется, он изменился. Я вспоминаю встрепанного мальчишку-тенника, к боку которого Хайо приставил нож. Слишком мало общего с Кирой, на которого смотрю я, — даже лицо изменилось, стало куда более человеческим: черты сгладились, и не так заметны желтые глаза без белков. Только руки остались прежними — пальцы с лишней фалангой и отливающие металлом кончики когтей.

Я отпускаю его руку, только чтобы взять кружку. Опять зеленый чай, на этот раз с мятой. Напиток одновременно горячий и холодящий рот. Необычно и забавно, я делаю очередной глоток и с удовольствием выдыхаю воздух, гоняя мятную свежесть по языку.

— Да, кстати, а что тебе такое странное снилось до того? — Я наскоро пересказываю видение.

— Эк, — встряхивается Кира. — Это обрывок нашей легенды о промолчавших. А я и не запомнил...

— Расскажешь?

— Запросто.

...Где начинается Тропа? У истока Вселенной.

Где заканчивается? У предела Вселенной.

Нет начала у Тропы, нет у нее и завершения. Петляет вокруг всех миров, освещается лучами всех звезд сущего...

Трое стояли на Тропе. Двое мужчин и женщина.

Первый был родом из мира, где правили Боги, и он был проклят Богами за непокорность, ибо никогда не мог подчиняться — не думая. И меч его был там, где была его мысль. А сковать его мысль не могли ни оковы темниц, ни путы страха.

Второй был из мира, где не было ни богов, ни веры, ни памяти. И тот, кто смел думать, что за гранью жизни не кончается бытие, — считался опасным безумцем, и карой ему была — смерть. А под руками Второго расцветали узоры фантомов, и он так легко угадывал чужие мысли...

Третья была из мира, где давно уже не осталось ничего, кроме бездушной стали, и сталь была миром, и мир был сталью. И среди стали не было места любви и теплу. Но под оболочкой из блистающего металла она сохранила живое сердце — и ей не было места дома.

Трое изгнанников стояли на Тропе.

— Сколько ни говори себе — я могу быть один, — так тяжело без друзей и своего очага...

— Мы поставим здесь город. Город для тех, кому нет места в своем доме. Город для тех, кто ищет дом.

— Город примет любого.

— А если тот принесет с собой зло?

— Что есть зло? Что есть добро?

— Зло — нетерпимость. Зло — неумение думать.

— Зло — неумение решать и решаться...

— Зло — и само желание запретить все это.

— Пусть будет город...

— Пусть будет — Город!

И пело лезвие меча, набрасывая эскиз, и воплощался эскиз магией слова, и призрачные еще силуэты улиц обретали тепло и гостеприимство под касанием ладони...

И встал Город.

И вошли в него трое — не повелителями и даже не хозяевами — жителями.