Спасение Рейн (ЛП) - Кингсли Келси - Страница 4

— Эй, дружок, не оставляй своих друзей без присмотра… — дедушка замолчал, увидев маму в ванной. — Диана, что ты здесь делаешь? Разве ты не должна быть на работе?

Мамин взгляд быстро переместился с меня на дедушку.

— Я… я… я освободилась пораньше.

— Ясно.

Дедушка говорил с ней тем же голосом, что и тогда, когда я сказал ему, что съел всю свою брокколи за ужином прошлым вечером, когда он узнал, что я отдал все это Салли.

Я ненавидел брокколи, но бабушка продолжала давать ее мне.

Я никогда, ни за что на свете не собирался это есть.

— Что это там? — показал дедуля на белую крышку бутылки, торчащую из ее кармана.

Мама покачала головой и скрестила руки на груди.

— У меня болит голова.

— Да? И что же ты принимаешь от боли?

— Кое-что от головной боли.

— Дай-ка я посмотрю, — протянул руку дедушка и подождал, пока мама передаст ему пузырек.

Мне это не понравилось. Я чувствовал себя нехорошо. Мое сердце готово было разорваться, а мама собиралась закричать. Я видел это по ее нахмуренным губам и томатно-красному лицу.

— Может, не будешь лезть не в свое дело? — закричала она, в очередной раз доказывая мою правоту.

Дед сжал мое плечо.

— Солджер, иди вниз и ешь пиццу со своими друзьями. Скажи бабушке, чтобы она поднялась сюда.

— Н-но… но мне нужно пописать, — сказал я, внезапно почувствовав, что мне снова пять, а не восемь лет. Восьмилетние дети не должны были говорить так, будто они вот-вот заплачут.

— Иди, пописай внизу, — приказал дедушка.

У меня задрожала нижняя губа, как у глупого ребенка.

— Н-но, но, но…

— Черт возьми, Солджер! Какого хрена ты так себя ведешь?! Убирайся отсюда на хер! — закричала на меня мама, показывая пальцем в сторону лестницы.

Я взглянул в ее злые глаза, а потом убежал.

Сбежал по лестнице в ванную с мылом-присыпкой, захлопнул за собой дверь и очень, очень, очень сильно пожелал, чтобы мои друзья не услышали, как мама кричала на меня. Держу пари, их мамы не кричали на них. Наверняка их мамы не ругались со своими бабушками и дедушками.

Я пописал, вымыл руки с противным мылом и надеялся, что друзья не спросят меня, почему мама накричала на меня в мой день рождения. В основном потому, что мне было стыдно, а еще потому, что я не знал, почему она вообще на меня накричала.

«Какого хрена ты так себя ведешь?!»

«Что? Что я сделал? Все, что я сказал, это то, что мне нужно в туалет».

Я вытер глаза, открыл дверь в ванную и чуть не столкнулся с бабушкой.

— Иди ешь свою пиццу, Солджер, — торопливо сказала она, взбегая по лестнице.

Там дедушка и мама все еще кричали друг на друга, и я пожелал, чтобы моих друзей здесь вообще не было.

Но я ел свою пиццу и разговаривал с друзьями, и они не относились ко мне как-то странно. Хотя дедушка и бабушка уже давно были наверху, и я знал, что они все почему-то злятся друг на друга. Но Билли, Мэтт и Робби, казалось, ничего не замечали и не переживали. И когда бабушка наконец спустилась вниз, она объявила, что пора петь «С Днем Рождения» и есть кексы.

Мама не спустилась вниз.

Мама не стала петь.

Мама не стала есть кексы.

Наверняка мама Билли пела и ела кекс в его день рождения. Наверняка мама Билли не кричала на него за то, что он захотел пописать. А потом мне стало грустно, когда я открывал свои подарки и смотрел, как уходят мои друзья. Бабушка спросила, не хочу ли я переночевать в доме Билли. Она сказала, что хотела бы этого, потому что у меня день рождения и я заслужил право повеселиться с друзьями, но мне не хотелось.

Вместо этого я лег спать с Салли, чувствуя себя не восьмилетним, а пятилетним ребенком, потому что плакал в подушку, пока не заснул, и мне снились прогулки с бабушкой и рыбалка с дедушкой.

— Солджер? Солджер, проснись, солнышко.

Я приоткрыл веки, и увидел, что мама стояла на коленях возле моей кровати и напевала свою песенку про солнышко. Она плакала, но при этом улыбалась, а в руке держала кекс, в центре которого стояла зажженная свеча.

— Ты же не думал, что я отпущу тебя спать, не спев «С днем рождения», правда?

Я медленно сел, протер заспанные глаза и спросил:

— Почему ты поссорилась с бабушкой и дедушкой?

Мама вздохнула и покачала головой.

— Потому что я снова облажалась, малыш. Мне… мне нужно найти новую работу, а у меня болела голова, и я приняла то, что не должна была принимать, чтобы облегчить состояние. Плохие вещи, ты же знаешь. Но я приведу себя в порядок, хорошо? Я обещала им это, и тебе обещаю тоже. Все наладится.

Она всегда обещала. Но в отличие от бабушкиных и дедушкиных, мамины обещания легко нарушались.

— Хорошо, мам.

— Сейчас, — она сверилась с часами и улыбнулась, — уже одиннадцать-одиннадцать, малыш. Ты изменил мою жизнь в это время восемь лет назад. Я сказала тебе тогда, что ты спасешь меня, и я все еще верю в это. Очень, очень верю. Ты ведь спасешь меня, правда, малыш?

Я не понимал, о чем она говорит. Мне было всего восемь лет. Я был просто ребенком, и не был Суперменом. Как я должен был кого-то спасать? Что она имела в виду?

Но я не стал спрашивать, потому что иногда лучше просто дать ей выговориться, что я и сделал.

— Конечно, мам.

— А теперь загадай желание, солнышко. Пусть оно будет хорошим, хорошо?

И я крепко зажмурился, загадал желание, чтобы это обещание не нарушилось, и задул свечу, затем наблюдал, как спираль затяжного дыма поднимается к потолку, прежде чем исчезнуть в темноте.

* * *

Одиннадцать лет

Дедушкина коробка со снастями со скрипом открылась, обнажив его драгоценную коллекцию поплавков и крючков. В прошлом и позапрошлом годах он никогда не разрешал мне самому прикасаться к ним. «Ты слишком мал», — говорил он. «Ты можешь пораниться», — твердил дедушка. Но теперь он показывал мне, как прикрепить крючок к леске и наживить ее без его помощи.

— Посмотри, как у тебя получается, — сказал дедуля, наблюдая с проблеском гордости, отражающимся в его усталых глазах, как я с легкостью подцепил извивающегося червяка.

Я ни разу не укололся.

— Круто, — усмехнулся я, подняв леску вверх, чтобы улыбнуться своей работе.

Дед положил руку мне на плечо и сжал.

— Скоро я тебе больше не понадоблюсь.

Внезапно моя гордость была сметена незнакомой, необъяснимой печалью и страхом. Дедушка Билли умер пару лет назад, и с тех пор я остро ощущал, что у дедушки морщинистая кожа и седые волосы. Он уже не был таким быстрым, как раньше, и не мог подниматься и спускаться по лестнице, не жалуясь на колени. Я делал больше работы по дому, потому что бабушка настаивала на том, что дедушка больше не мог этим заниматься, и мне это не нравилось.

Мне не нравилось, что «умер» означало «ушел», и с каждой рутинной работой, которую дедушка не мог сделать, я понимал, что он все ближе к тому, чтобы уйти.

«Что я буду делать без него?»

«Может быть, если я буду делать всю работу по дому, он вообще никогда не уйдет».

— Эй, дружок. Ты собираешься забрасывать эту удочку или как?

Я прочистил горло и отбросил все мысли о смерти и старости. Дедушка не умирал. Он был в порядке. И был прямо сейчас здесь, на озере, как и в любое другое лето, и мы ловили рыбу, как всегда. Ничто и никогда не могло этого изменить.

Поэтому я стоял на причале и забрасывал леску в воду, не обращая внимания на то, что ему нужно сидеть, а не стоять.

Мы рыбачили несколько часов, наловив достаточно окуней, чтобы заморозить их и есть до конца июля. Потом собрали свои вещи и поплелись обратно к его грузовику на посыпанной гравием стоянке. По дороге к дому слушали «Grateful Dead» и Джорджа Харрисона и остановились у «Макдональдса», чтобы выпить газировки и съесть по бургеру. Дедушка посмотрел на меня через рычаг передач грузовика и приподнял уголок рта в улыбке, от которой я почувствовал себя странно и растерянно.