"Фантастика 2024-87". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Якимов Сергей Сергеевич - Страница 701

— Не-а!

Убежала. Цветочки обрабатывает. У дев насчет роз какие-то свои приколы, чтоб дольше не вяли — прижечь, надстричь… или наоборот… Ладно, их проблемы.

— А чего ж ты спрашиваешь? — повысил он голос.

Ее не было какие-то мгновения, и вот снова идет — уже с вазой в руке, а розы, как и положено, не в руках, а в вазе. Поселила без бюрократической волокиты.

— Ас чего ж ты тогда с цветами?

— А ты смеяться будешь, если я скажу.

— Ну и посмеюсь, что плохого… Ты проходи, проходи.

Он, как телок за мамкой, пошел вслед за нею в комнату. Небольшая, но очень ухоженная и уютная. И все что надо. Ну, кроме кровати, конечно… Спит Наташка, надо полагать, вон за той дверью — и туда так запросто не попадешь. Тут — ладный компьютерный столик с мощной машиной, по сторонам навороченная акустика и ребристые стояки, полные компактов, аккурат под рукой — стеллаж со словарями и справочниками… Все очень рационально. Целая полка научпопа по космосу и ракетам. Готовится… И ни следа сигарет, ни единой пепельницы, ни малейшего запаха. Похоже, она и впрямь, даже дома, не курит. «А вдруг она не курит, а вдруг она не пьет?» Книг пропасть, журналов две с половиной пропасти. Неужто красивые молодые женщины по сей день читают? Впрочем, по работе чего не сделаешь, за деньги женщины еще и не то вытворяют… Да, но в том-то и кино, что Наташка Постригань за деньги предпочитает мотаться по миру, читать и писать — а не вытворять. И у нее все это классно получается, что тоже немаловажно. На единственной свободной от стеллажей стене две какие-то репродукции, даосские пейзажи, наверное, — Корховой в китайской живописи был не силен, хотя порой жалел об этом: есть в ней что-то гениально не наше, царствует не европейская мясная тяжеловесность, всегда сродни тупым фламандским развалам жратвы — вот это дуб, на нем сидят, вот это хек, его едят… Нет. Душа. Невесомая, летучая… Кузнечика тебе черно-белого нарисуют одной тушью — а и в нем душа дышит… Хотя, по слухам, как раз у китайцев-то души в нашем понимании и не мыслилось никогда, одна вполне материальная легкоэнергетическая сущность. Как ее… Ци. Только, говорят, упаси бог произносить это как цы. Хуже, чем говорить «деревня» через «ё» — «дерёвня»… А, ну конечно — у Наташки глаза раскосые и на стенах — китайские картинки. Стиль.

— Голова не болит? — спросила Наташка.

Она еще и заботливая!

— У меня немножко вискарика застоялось. В лечебных целях могу накапать…

— В глаза, — сказал Корховой. — Пипеткой. До полного рассасывания мозга. Если плохо помогает — рекомендуется вводить посредством клизмы.

— Да, — сказала она удрученно. Ваза с букетом уже стояла посреди стола, и Наташка уже лила туда воду из кувшина. — Судя по уровню юмора, тебе нынче градусов больше не надо. Чаю?

— Могу.

— Тогда айда обратно на кухню. Нет, букет я с собой туда же возьму. Пусть нам пахнет, пока свежий… Так что у тебя за дело?

Он вежливо пропустил ее перед собой. Вот откуда мужская галантность, на тридцать втором году жизни сообразил он, опять идя вслед за Наташкой. Ясно, зачем их надо вперед пропускать! Чтобы без помех смотреть, как у них под платьем ягодицы перекатываются!

Вроде бы условности дурацкие, бессмысленный политес — а если вдуматься, как мудро!

Прямая, гибкая, она шла, не оборачиваясь, и несла вазу обеими руками, и ножки ставила, что твоя трепетная лань.

Художественная гимнастка с олимпийским огнем. Можно было решить, будто этот букет ей драгоценен. Будто это первый букет в ее жизни.

— Ты будешь смеяться, — повторил он, — но я приехал просто попросить прощения. За вчерашнее.

Путь оказался недолог — квартирка была невелика. Наташка поставила вазу посреди кухонного стола и обернулась. Нет, положительно у нее глаза просто сверкали. И улыбка не сходила с лица.

— У меня? — с картинным изумлением спросила она.

— Ага.

— Есть мужчины в русских селениях… — с иронией пробормотала она, но чувствовалось, что ей лестно.

— Я почему-то подумал, — стесняясь, сказал Корховой, — тебе вчерашнее было неприятно.

— А перед Валентином будешь?

— С какой радости? — сразу ощетинился он. — Пусть он передо мной сначала извинится!

Она уже метала на стол чашки-ложки, и газ под чайником уже расцвел хищно шипящим, призрачно-синим инопланетным цветком.

— А по-моему, надо… Нет-нет, я не советую — просто мыслю вслух. Тебе самому в первую очередь надо.

— Мы и так все время перед ними виноватые ходим… — угрюмо сказал он.

— Ну да, лучше все время ходить виноватым и злиться за это на себя и на весь свет, чем один раз предложить руку, а уж если ее не примут, тогда плюнуть и больше вообще этого человека в упор не видеть… Ты садись к столу, садись… Чай — он полезный. А хочешь зеленый? Он вообще от семи недуг! Промоет — ни одного свободного радикала в организме не останется!

— А как же я без них?

Она засмеялась. Тон был какой-то ласковый, почти материнский.

— Ты что, не знаешь, сколько от них вреда?

— Да как-то не сталкивался… Руки где помыть?

— А, да… Вон ванная. Полотенце рыжее, справа — для рук.

Он тщательно намылил ладони, потом долго мыл их теплой водой. Потом тщательно вытер. Наташка была просто — так бы и проглотил целиком. Корховой даже глянул в зеркало и, как сумел, пригладил волосы. «Интересно, что же все-таки было вчера в машине, чего Ленька не рассказал? Или он наболтал просто, чтобы меня подогреть?»

Когда он вышел, чай уже был разлит и дымился в чашках. И впрямь какой-то бледно-зеленоватый. Наташка сидела спиной к окну, положив подбородок на сцепленные кулачки, и смиренно ждала. Когда Корховой показался, она сразу подняла на него глаза и с готовностью заулыбалась.

— Я тебе не помешал? — осведомился он.

Она захохотала.

— Ну до чего ты тактичный! Спасу нет! Вовремя спросил!

— И Ленька тоже тактичным меня обзывает, — насупился Корховой.

— Нормально вчера доехали?

— Да. Он у меня и переночевал.

— Так вот с кем теперь проводят ночи русские богатыри! — воскликнула она патетически. — Таким роскошным генам грозит не перейти в следующее поколение!

— Ты чего? — испугался он. — Ты чего подумала? Да мы…

Она засмеялась и озорно захлопала в ладоши.

— Поверил, поверил!

Он только головой помотал — как бык, которого достали оводы.

— Нет, погоди. Что-то с головой у меня, никак в тон тебе не попаду… — Он помолчал. Она выжидательно смотрела ему в лицо. — Ты такая… — Он пустил пробный шар и сам удивился тому, что волнуется, будто ему лет шестнадцать, а этот пробный шар у него первый и пробный скорее для него самого, чем для той, в чью сторону запущен. — Ты такая красивая и малоодетая, что я тебя просто стесняюсь. И потому в мозгах ступор. Сейчас я постараюсь привыкнуть и приду в норму…

Она перестала улыбаться и отвела глаза. То ли искренне смутилась от столь нахрапистой откровенности, то ли — наоборот, подыгрывает…

Но если подыгрывает — так это ж еще лучше!

— Ты тоже славный, — негромко сказала она, не поднимая взгляда. Положила ногу на ногу. Ноги были полные, светлые, хотелось хоть щекой прижаться к ним, что ли… Порывисто вздохнула. — После вчерашнего мне тебя так жалко стало…

— Жалко?!

— Конечно. Ты пей чай, пей… Тут такого не достанешь, да и заваривать на Москве не умеют. Это наш, сибирский.

Он послушно отхлебнул. Странный был вкус. Впрочем, травяной. Пахло лугом каким-то, вернее — опушкой. Цветы, цветы, иван-чай выше человека, а дальше — чащобы малинника. Почему-то сразу сделалось уютно, ровно в детстве на открытой веранде, где они всей семьей сидели и пили чай из самовара, с медом… Какой там был воздух!

А пожалуй, Наташка со своей Сибирью тоже в этом должна понимать. Не то что вся эта интеллигенция.

— Ты по родным местам скучаешь? — спросил он.

— Я знала, — тихо сказала она. — Вот как в воду глядела. Это волшебный чай. В нем травы… Стоит только глоток сделать — и начинаешь вспоминать детство и родные края. Иногда скучаю, Степушка…