Лучший из миров - Колпакова Наталья - Страница 17

Могли ли демоны открывать такие проходы? Или, может, знали тропы или умели находить их инстинктом хищников? Глубоко задавленный страх прорывался тихим шепотом детских страшилок и мрачных деревенских легенд. Но опыт многих поколений убеждал – спи спокойно, Лучший из миров, ты надежно защищен!

Дан отлично знал «родную» магию, понимал ее, чувствовал кожей. Здесь – все чужое. Он не сомневался: ни с чем подобным ни ему, ни его современникам вживую сталкиваться не приходилось. В их мире случались ублюдки-перевертыши, находились и помешанные маги из посвященных, которым удавалось в той или иной мере овладеть этим варварским искусством. Дан знал об этом не понаслышке, ему лично случалось ловить и тех, и других, и всегда, неизменно и непреложно, он понимал, как это работает, хотя и не владел конкретной методикой. Магия Тейю была не просто сильнее – она была другая, принципиально другая, как рыба в сравнении с птицей. Казалось, Тейю не воздействует на объект магических манипуляций со стороны, запуская процесс трансформации и осторожно управляя им, а свободно и естественно дышит магией, живет и меняется вместе с миром, и он откликается, как собственная ее часть, рука или нога. Если рассудить, это было попросту страшно. Черт знает что она могла натворить с такой системой, причем ее возможности ему совершенно неизвестны! А просто так, не рассуждая: это было чудно и захватывающе, как полет вниз головой в воду, когда тебе двенадцать, летнее солнце плавит камни обрыва, а внизу гостеприимно раскинулась прохладная бездна озера.

Он высыпал в две разномастные посудины по пакетику черного кофе, залил кипятком. Поинтересовался больше из вежливости:

– Кофе? – и сунул дымящуюся кружку в лицо пленнице.

Она чуть отпрянула, осторожно втянула пар трепещущими звериными ноздрями, неодобрительно передернулась. Точь-в-точь кошка, которой вместо любимого корма суют под нос какую-то подпорченную гадость. Следовало ожидать! Кофе – продукт исключительно здешнего мира, с которым оборотни, если верить науке, не контактируют.

– Пей, не бойся, – буркнул Дан.

Ничего, пусть привыкает, не маленькая. Он знать не знает, что она ест и пьет на своей забытой всеми богами родине. И, кстати, совершенно не желает выяснять! Так что будет лопать, что дают, и спасибо скажет, и миску вылижет, и вообще…

Он бы и дальше взвинчивал себя, но Тейю внезапно вырвала у него кружку, и раздалось такое хлюпанье, словно целый выводок кутят принялся дружно лакать молоко. Дан опомнился, глянул – и обалдел. И правда, молоко! Или что-то очень на него похожее, белое и явно не слишком горячее – демоница жадно заглатывала напиток, пофыркивая и отдуваясь, и во всем ее облике читалось блаженство. Ошалевший Дан отобрал кружку, понюхал с подозрением. Она поощрительно улыбнулась: пей, мол, смелее! Осмелился лизнуть. Правда, молоко. Теплое, жирное, сладковатое. Парное.

– Вкусно, – с чувством заявила пленница и облизнула губы, а потом и щеки удлинившимся языком. Облик снова мигнул, пропуская звериные черты через пленочку человечьих.

– Не чавкай, – рявкнул Дан, отмирая. – И вообще, веди себя по-людски.

У Тейю вмиг вытянулось лицо, слиняло выражение щенячьего восторга, и исчадие ада бурно разрыдалось.

Дан неловко засуетился вокруг девчонки, бормоча что-то утешительное, схватил ее за хрупкие запястья, с силой отвел ладони от лица – уже вполне нормального, девичьего, без всякого кошачьего подтекста, только с распухшим носом и багровыми щеками. Она медленно, трудно успокаивалась, всхлипывая и вытирая нос всей рукой, и он тяжело вздохнул, окинув мысленным взором открывающийся перед ним педагогический простор. Тейю наконец угомонилась и нахохлилась на своей табуретке, всклокоченная и пристыженная.

– Ладно, научишься, – примирительно буркнул ловчий. – Пойми, здесь свои порядки.

– Плохие порядки, – отчеканила она и высморкалась в подол футболки. – Вещи совсем не слушаются.

– А кофе?

Она протяжно выдохнула и чуть просветлела.

– Кофе послушалось.

– Послушался, – машинально поправил Дан, делая большой глоток из собственной чашки.

С ее содержимым все было в порядке: обычный, средней гнусности растворимый кофе.

– Сумку принеси, – бросил он пленнице. – Нечего рассиживаться, не королева! Жрать хочется. Приготовлю что смогу, не обессудь. Без магии.

Варка сосисок заняла считаные минуты. Этого времени Тейю хватило, чтобы прогуляться на экскурсию в туалет (шум, визг, плеск) и набить синяк на лбу о стеклянную дверь кухни. На сей раз она сдержалась, не расплакалась, хотя явно испугалась и пала духом.

– У вас там что, принято сквозь двери проходить? – прикрикнул Дан, чтобы не раскисала.

– Здесь все чужое. – Ее голос звучал безжизненно, глаза слепо уставились в одну точку. – И словно полумертвое. Не вижу, не чувствую… Этот мир – он как умишко в огромном теле какого-то бессмысленного существа. Тело жирное, мощное, неповоротливое. А рассудок… То ли есть, то ли нет его, то ли дремлет где-то глубоко, под горой мяса. Зовешь, кричишь – вроде откликается что-то. Но чаще – нет. Знаешь, как трудно иногда добудиться спящего? Двинется на зов, ответит даже, но это только видимость, только сон. И чем дольше он длится, тем страшнее бодрствующим! Человек уходит, ускользает, то ли есть, то ли нет его уже, и твой зов вязнет, глохнет, теряет смысл…

– Почему? – перебил Дан.

– Глотатель, – пояснила она так, словно речь шла о чем-то самоочевидном.

Предупреждая новый приступ ее отчаяния, Дан раскидал по тарелкам сосиски, вскрыл банку горошка. Пододвинул тарелку к пленнице:

– Ешь!

Девчонка беспокойно заерзала, и Дан, сообразив, в чем дело, добавил уже мягче:

– Это сосиска. Это вилка. Берешь вот так. Накалываешь. Видишь, довольно удобно, если приноровиться.

Дан не успел опомниться, как ее тарелка опустела.

– Еще?

Она с готовностью кивнула, и он попросту переложил ей пару сосисок со своей тарелки.

– Ты когда последний раз ела?

– Два дня, – неразборчиво пробормотала она с набитым ртом.

Он дал ей спокойно доесть, налил себе еще кофе и негромко предложил: