Распускающийся можжевельник (ЛП) - Лэйк Кери - Страница 31

Что я бы никогда его не бросила.

Я закрываю глаза, представляя его спящее тело, свернувшееся калачиком в моих руках. Мои кончики пальцев касаются его нежной, как у младенца кожи. Сладкий запах лавандового мыла, которым моя мама купала его. Ночами, когда он был напуган и забирался в постель рядом со мной, я рассказывала ему о звездах и созвездиях, а он рассказывал мне, как он хотел полететь на Луну.

Гудок возвещает окончание ужина, и когда по моей щеке скатывается слеза, я быстро смахиваю ее, пока кто-нибудь не увидел и возвращаюсь в тюремный блок.

Когда я возвращаюсь в лабораторию, доктор Фалькенрат сидит за одним из столов с образцами и пробирками, разбросанными вокруг большого предмета, который я узнала как микроскоп. Он крутит ручку, не потрудившись поднять взгляд, когда я подхожу.

— Абель сегодня снова не вышел. Произнесение этих слов вызывает новую боль в носовых пазухах, и мои глаза снова наполняются слезами. Я прочищаю горло и сажусь на соседний стул.

— Ты сказал, что можешь ему помочь.

— Я полагаю, твой брат был в грузовике для усыновления.

Он все еще не удосуживается оторвать взгляд от прицела, но новости вселяют надежду, что он все еще жив, и я выпрямляюсь в своем кресле.

— Усыновлен где?

— Молодые, у которых отрицательный результат реактивации, отправляются по другую сторону стены, где их принимают в семьи.

Ощущения, которые возникают внутри меня, неописуемы, и мое тело холодеет от шока.

— Семьи?

— Да. Он будет сыт, в безопасности, образован, и со временем он вероятно даже не вспомнит это место.

Я смотрю в потолок, чтобы подавить слезы, которые не могут остановиться, и ерзаю на сиденье, прочищая горло.

— Увижу ли я… увижу ли я его когда-нибудь снова?

— Носителям не разрешается находиться по другую сторону стены.

Резкое сглатывание не в состоянии прогнать комок в моем горле, и я опускаю взгляд туда где мои руки ерзают на коленях.

— Он будет счастлив там.

— Да это так. Как я уже сказал, теперь он не твоя забота.

Меня охватывает одновременно чувство облегчения и печали, и я не могу решить какое чувство имеет больший вес.

Абель в безопасности и счастлив, и даже если он забудет меня, даже если он забудет нашу мать и Сару, я рада. Он будет жить. О нем позаботятся. Это все, чего я хочу для него. Я сдержала обещание, данное моей матери — остаться в живых ради Абеля, — и теперь я могу сосредоточиться на себе.

— Я… благодарю тебя.

Он не удосуживается поднять взгляд, игнорируя меня, чтобы изучить.

Мои глаза блуждают по стенам в поисках отвлечения, и я нахожу его в табличке, которая висит под часами, табличке с надписью Dies Irae.

— Что это значит? Dies Irae?

— Это по-латыни. День гнева. Месса по усопшим. Это судный день, когда все люди предстанут перед Богом, и те кто заслуживает будут доставлены на небеса.

— А те, кто нет?

— Брошен в ад.

— Ты веришь, что рай существует?

— А ты?

— Да. Я думаю, что это так. И этот ад, я не говорю.

— Ты веришь в Бога?

Он ненадолго прекращает крутить ручки и раздражается.

— Да я верю. Но Бог перестал верить в меня.

— Джозеф?

Иностранный голос привлекает мое внимание к тому, что в лабораторию входит долговязый мужчина с песочно-каштановыми волосами и худым лицом. Морщины на его коже дают ему где-то около пятидесяти или шестидесяти, но его глаза, какими бы маленькими они ни были, от природы широко раскрыты и возбуждены. Приближаясь, он наклоняет голову, и его взгляд падает на меня.

— Ты не сказал мне, что взял помощника.

— Я многого вам не рассказываю, доктор Эрикссон. Доктор Ф. наконец отрывает взгляд от микроскопа и откидывается на спинку стула.

— И какими талантами обладает этот человек, чтобы так тесно сотрудничать с вами?

— Дэниел умеет читать и писать. Странно слышать, как он произносит имя моего отца, и на долю секунды мне хочется поправить его, но я не осмеливаюсь.

— Дикарь, который читает? Кажется довольно маловероятным.

Дикари. Так нас здесь называют. Я поняла, что так они называют тех, кто живет и выживают в Мертвых Землях. В основном, животных.

— Я сам был удивлен, но … он оказался весьма полезным.

— Действительно. От того, как этот мужчина оглядывает меня с ног до головы, волосы у меня на затылке встают дыбом.

Я испытываю облегчение, когда он снова обращает свое внимание на доктора Ф.

— Интересно, может быть вам знаком феномен деформации? Я вижу множество фенотипических черт, которые заставляют меня задуматься, верна ли теория нуклеиновых кислот. Сами прионы Dredge затронули различные части мозга, которые отличаются от субъектов, совместно инфицированных Крейцфельдом — Якобом и Куру.

Я понятия не имею, о чем он говорит, но все равно внимательно слушаю.

— Они постоянно сворачиваются, — говорит доктор Фалькенрат.

— Постоянно меняющаяся поверхность, которая приспосабливается к хозяину. Скука в его тоне ложится тяжестью на его слова.

— Эволюционный прион? Доктор Эрикссон хихикает, складывая руки на груди.

— Мне будет любопытно узнать о результатах вашей работы.

— Аналогично. Доктор Фалькенрат отвечает с гораздо меньшим энтузиазмом, и когда он наклоняется вперед, чтобы посмотреть в микроскоп, становится ясно, что он больше не заинтересован в разговоре.

И внимание доктора Эрикссона снова падает на меня.

— Что такое прион? Спрашиваю я, чтобы избежать любых наводящих вопросов, в то время как его глаза, кажется молча изучают меня с головы до ног.

— Довольно интересный организм, — отвечает доктор Эрикссон.

— Это белок, который по существу неправильно свернут. Когда он вступает в контакт с другими белками, он вызывает такое же неправильное сворачивание, создавая отверстия в мозге, которые напоминают губку.

— Это совсем не звучит увлекательно. Это звучит пугающе.

Неприятный смех отражается от стен лаборатории, и доктор Эрикссон поглаживает свой подбородок.

— Хотели бы вы посмотреть мою лабораторию? Могу вас заверить, что это гораздо интереснее, чем это.

Мой взгляд скользит к доктору Фалькенрату, который поднимает взгляд ровно настолько, чтобы резко кивнуть мне, и мой желудок сжимается при мысли о том, чтобы уйти наедине с этим человеком. По какой-то причине он кажется мне фальшивым. В его голосе есть что-то сальное, чему я не доверяю, но я поднимаюсь со стула и следую за ним из лаборатории, по коридору в другую часть здания, в которую я никогда раньше не отваживался заходить. Он останавливается перед окном, которое занимает всю стену, и за ним раздается жужжание, похожее на звук пилы. Тело повернутое ко мне спиной, отходит в сторону, обнажая металлические приспособления, которые зажимают нити окровавленной плоти, окружающие обнаженный мозг, прислоненный к стене из драпировок, скрывающих остальное тело. Верхняя часть черепа удалена, и врачи которые окружают стол, ощупывают орган. Я делаю несколько шагов вправо, где виден профиль мужчины. Его глаза открыты, костяшки пальцев побелели, когда он вцепился в край кровати, ноги дрыгаются внизу.

— Они не спят, когда ты это делаешь?

— Конечно. Нам нравится контролировать речь и зрение во время трепанации черепа. Двигательные навыки. Это пациенты первой стадии.

— Они это чувствуют?

Он хихикает, и когда его глаза скользят по моим, зло выплескивающееся на поверхность, посылает дрожь по моему позвоночнику.

— Конечно. Соблюдены все аспекты операции. Включая болевой прием.

Разговор с доктором Фалькенратом всплывает в моей памяти. Да, я уверен, что это место — ад.

Тем больше причин, по которым я благодарна, что мой брат больше не участвует в этом.

Облегчение захлестывает меня, когда он ведет меня мимо окна в маленькую комнату, которая похоже является его кабинетом — гораздо более изысканным, чем у доктора Фалькенрата, с кожаными креслами и растениями. Награды, прикрепленные к стене, свидетельствуют о многолетнем опыте, но мне кажется странным, что многие из них датированы периодом до первой вспышки. Как будто он собрал все свои пожитки и обосновался задолго до появления первых Рейтов.