Падение Калико (ЛП) - Лэйк Кери - Страница 25

— Лучше оставь его в покое, Бри. Скоро придет мама, чтобы разбудить его.

— Но мама заберет его, и я хочу поиграть с ним.

Качая головой, я легонько похлопываю ее по плечу.

— Ей нужно быть со своей мамой, Бри. Ты бы не хотела, чтобы кто-то забрал тебя у нашей мамы, не так ли?

Она опускает голову, печально надув губы.

— Нет. Я бы скучала по маме.

— Тогда оставь ее в покое. Пусть ее мама приедет за ней, чтобы они могли быть вместе, хорошо?

Кивнув, она приподнимается на своих пухлых ножках.

— Кали? Когда я умру, мама тоже приедет за мной?

Ее вопрос застает меня врасплох, и я наклоняю голову, мое внимание переключается между Бри и птицей.

— Да. Птицы-мамы никогда не оставляют своих детенышей одних надолго.

Я смотрю на стену, свернувшись в тугой комочек. Слезы капают на подушку у меня под головой, пока я пытаюсь восстановить все воспоминания, которые у меня еще остались о ней. Те, что были еще тогда, когда она была младенцем, лежала у меня на руках, когда моя мать сидела рядом с нами.

— Она твоя, сказала она мне.

— Тебе нужно помочь маме позаботиться о ней, хорошо?

Я помню гордость в моем сердце, когда я держала ее руку в своей, целуя ее в лоб. Моя крошка. Моя самая родная крошка.

— Как ты себя чувствуешь? Сладкие воспоминания о ней темнеют до серого, когда голос Медузы прерывает мои размышления.

Я не отвечаю ей.

— Я подумала, тебе следует знать… Она перенесла операцию.

В порыве надежды я поворачиваюсь к ней, мое сердце снова возвращается к жизни.

— Она жива?

— Конечно. Это больница. Здешние врачи хорошо оснащены, чтобы справиться с несколькими пулями.

— Но… но я видела ее. Я видела, как они увезли ее и… накрыли простыней.

— Это сделал врач?

— Нет. Один из перевозчиков.

— Ах, да. Она качает головой и расхаживает рядом с кроватью.

— Идиотка. Думала, она уже мертва.

— Могу я увидеть ее? Пытаясь сесть, я падаю обратно на подушки и хватаюсь за пульсирующую боль в задней части черепа.

— Боюсь, что нет. Помимо того факта, что ты еще не совсем встала на ноги, это не очень хорошая идея.

— Я просто … Мне просто нужно ее увидеть. Убедиться, что с ней все в порядке.

— Кажется, у твоей сестры все хорошо, когда ты не вмешиваешься. Ее слова пронзают мое сердце, поскольку правда в них смешивается с мыслями, которые были у меня некоторое время.

— В конце концов, это была твоя вина, что она в конечном итоге подралась с одним из охранников. Если бы ты не была такой… несговорчивой, ничего бы этого не случилось.

— Я… я не хотела воровать.

— Я знаю, что ты этого не делала. Я знаю, что ты просто пыталась завести друзей, но здесь воровство — это не способ завести друзей. Когда ты воруешь, это означает, что кто-то другой остается без. Вы бы заставили кого-нибудь голодать, просто чтобы почувствовать свою принадлежность?

Я качаю головой, чувство вины в ее словах просачивается в мою совесть.

— Я посоветовала охране оставить это в покое. Вы все трое достаточно пострадали от последствий. Я не вижу необходимости навлекать еще больше травм. Но вы останетесь без пайков до конца недели.

У меня перехватывает дыхание при мысли о том, чтобы не есть несколько дней. Я даже не знаю, могу ли я позволить себе такую вещь, и, возможно, в этом весь смысл. Может быть, я умру здесь медленной голодной смертью, незаметной смертью, гораздо менее травматичной, чем когда мне отрежут пальцы, но все равно подам пример остальным.

— Я собираюсь перевести твою сестру. Будет лучше, если вы двое не будете общаться. Вообще.

Отворачиваясь от нее, я не останавливаю слезы, которые снова льются. Я пролила так много слез за последние пару дней, удивительно, что во мне еще что-то осталось.

— Ты понимаешь, что это к лучшему, верно? Ты ведь хочешь лучшего для своей сестры, не так ли?

— Да. Я не думала, что это место может быть еще более одиноким. Еще темнее. Но я только что отдала свою сестру этим монстрам без боя. Потому что глубоко в моем сердце я верю, что это действительно лучше для нее. Я искренне верю, что ей лучше без меня в этом месте.

Мысль, которая будет преследовать меня до конца моего пребывания здесь.

Глава 20

Сегодняшний день

— Кали, проснись. Голос Брайани заставляет меня проснуться в кромешной тьме комнаты. Зажимаю уши руками, я отказываюсь открывать глаза, опасаясь, что даже в этой абсолютной темноте я увижу ее лицо, пристально смотрящее на меня.

— Проснись, Кали, — насмехается она.

Хотя на самом деле это не моя сестра. Я знаю это. Дни в изоляции могут творить ужасные вещи с разумом. Я тоже это знаю, потому что не в первый раз меня кладут в Коробку, как она называется. Мое наказание — семь дней, но здесь у меня нет понятия о времени, чтобы отличить минуту от часа, ночь или день.

— Это твоя вина.

Галлюцинации о моей сестре усилились до такой степени, что я начинаю сомневаться в моментах, когда я бодрствую или сплю. Без света или признаков жизни вокруг меня, за исключением шуршания мышей и других мелких тварей, я рада что не могу видеть, трудно различить такие вещи, как время или сознание.

Свернувшись калачиком у стены, я подтягиваюсь плотнее, сжимая обе стороны черепа, чтобы заглушить звук ее голоса.

— Пожалуйста, проснись, — ною я, ни к кому не обращаясь.

Никто меня не слышит, а если бы и слышали никому бы не было дела. Это мое наказание за нападение на Медузу, и если я выживу, я буду одной из немногих, кого утащили и вернули.

— Если бы ты не была такой эгоисткой, я бы не умерла в тот день.

— Пожалуйста, Бри. Пожалуйста, оставь меня в покое. Раскачиваясь взад-вперед, я зажимаю уши, в надежде, что может быть, у меня лопнут барабанные перепонки и я оглохну. Может быть, тогда голоса прекратятся.

— Оставь меня в покое!

— Как будто ты бросила меня одну? Холодно. Одиноко. Гнить в куче пепла и костей? Ее смешок разрывает мне сердце, насколько реально он звучит в этом месте.

— Это рифмуется. Помнишь, мы сочиняли песни в рифму?

Как будто она может читать мои мысли, она начинает напевать первую рифму, которая приходит мне в голову. Мы сочинили ее пару лет назад, до того, как ее украл Легион.

— Малышка Сьюзи схватила экскаватор. Бросилась с уступа. Когда она ударилась о землю и шлепнулась. Она поднялась и съела свою кошку.

Как бы мне этого не хотелось, я не могу удержаться от смеха над словами, которые тогда показались нам такими забавными.

Я шепчу следующему, пока они звенят у меня в голове.

— Мама, мама, пожалуйста, приезжай скорее. Сестра, сестра совсем заболела. Укусила брата, брата за голову. И отец, отец теперь мертв.

— Они все мертвы, кроме тебя, Кали. Все они.

После почти недели рыданий невозможно, чтобы я смогла пролить еще больше слез, но влага, стекающая по моей щеке, является доказательством того, что тело никогда не устает от страданий. Как бы сильно оно ни страдало, всегда есть что-то еще.

— Твоя очередь, Кали. Они идут за тобой.

Прежде чем я успеваю сказать что-нибудь, чтобы она заткнулась, дверь щелкает, и ослепительный свет бьет мне в глаза. Я поднимаю руку, чтобы прикрыть лицо, слишком ошеломленная и дезориентированная, чтобы разглядеть темную фигуру, стоящую в дверном проеме.

— Я думаю, вы достаточно пострадали за свои действия. Я бы хотел попробовать новый подход к Валдису, — говорит доктор Эрикссон.

Я даже не особо задумывалась о Валдисе.

— Вверх, вверх. На ноги. Его чересчур бодрый голос режет, как лезвие, и я прекрасно понимаю, что если я не сделаю так, как он говорит, он снова закроет передо мной эту дверь, не задумываясь.

Ладони на пол, я толкаюсь вперед на слабых руках, которые подгибаются подо мной, ловлю себя, прежде чем мой подбородок коснется пола. Мышцы дрожат, я пытаюсь снова, и мне удается подтянуть колени ровно настолько, чтобы стабилизировать положение. Используя стену для равновесия, я выпрямляю ноги, стукаясь коленями друг о друга, и спотыкаясь, делаю шаг вперед. Выпрямившись, я игнорирую боль глубоко в костях, покалывание в ступнях и лодыжках и ковыляю вперед, отталкиваясь от стены. Мои ноги оказываются передо мной, и я врезаюсь в доктора Эрикссона, который нерешительно поддерживает меня, пока я не встаю на ноги.