Лучше, чем навсегда (ЛП) - Брайар Селеста - Страница 11

Хейз смущенно пожимает плечами.

— В свое время я прошел через стадию «Мастер-шефа». Это не то чтобы одобрено Горданом Рамзи, но очень даже неплохо.

Я с энтузиазмом мотаю головой, отламывая кусок блина и хрустящий кусочек бекона. Как только сочетание вкусов проникает в мои вкусовые рецепторы, из меня вырывается оргазмический стон, и я откидываюсь на спинку стула.

Хейз вздрагивает.

— Господи, ты меня убиваешь.

— Что?

Он отодвигает от себя пустую тарелку, которая, я готова поклясться, только что была до краев наполнена едой. Его адамово яблоко скользит по горлу.

— Я… неважно.

Как только я покончила с едой, Хейз вскакивает со своего места и в два быстрых шага оказывается прямо рядом со мной. Его вид обрушивается на меня, как грузовой поезд, и заставляет подняться со стула.

Его мозолистая рука проводит по контуру моей щеки.

— Можно тебя поцеловать?

Я так близко к нему, что вижу свое непропорциональное отражение в его зрачках, чувствую сладкий привкус шоколада в его дыхании, чувствую тепло, исходящее от его тела приливными волнами.

Его взгляд скользит по моим губам, вызывая волнение, пронизывающее каждый дюйм моего тела. Я принимаю его приглашение без слов, поднимаюсь на цыпочки, обхватываю его шею руками и медленно наклоняюсь. Я жду его, предвкушаю его и благодарю свой адреналин за то, что он держит меня в его объятиях.

Когда наши губы встречаются друг с другом, я вдыхаю его аромат, словно весь мир внезапно свалился с моих плеч. Он на вкус как теплый полдень, и я боюсь, что если рискну отвести взгляд, он растворится на фоне моего воображения.

Я хочу прижать его ближе, хочу углубить поцелуй. Его язык нащупывает шов на моих губах, требуя входа, и я позволяю ему проскользнуть глубже в мой рот, открывая ему полный доступ к самым нитям моей ДНК.

Его рука обхватывает мое горло, слегка надавливая по обе стороны от нее, и у меня перехватывает дыхание. Я впиваюсь пальцами в его спину, царапая ногтями мягкий материал его футболки. Мои торчащие соски задевают его грудь, а вязкое возбуждение пропитывает мои трусики.

В его горле раздается рык, и он сжимает руки на моей талии, притягивая меня к себе. Я подставляю ключицу и замираю, когда его губы приникают к кости. Он затягивает тонкую кожу между зубами, сосет, кусает, а затем успокаивает багровый след от укуса движением языка.

От его прикосновений по моему телу пробегают мелкие толчки.

— Я… хочу…

— Чего ты хочешь, Айрис? — Хейз дразнит, проводя рукой по моему животу и задерживаясь чуть ниже груди. Бас его голоса подливает масла в огонь вожделения, пылающий во мне.

— Я…

Меня прерывает звонок телефона Хейза.

Он позволяет ему прозвонить несколько раз, а затем с тихим стоном берет трубку, отстраняясь.

Я нахмуриваюсь, стараясь, чтобы тепло в моей киске утихло.

Вот дерьмо. Почему я позволила ему поцеловать себя? Это плохо кончится, я точно знаю. Мое правило номер один — никогда никого не впускать. И что же я делаю первым делом? Я впускаю кого-то.

Хейз выглядит взволнованным, слушая голос по ту сторону динамика, и отвечает резко.

— Хорошо, я уже еду.

Когда он кладет трубку, в его глазах плещется сожаление.

— Мне очень жаль. Мне нужно идти на работу.

Я скрежещу зубами.

— Все в порядке. Я ценю, что ты приготовил завтрак, — говорю я ему.

— Твой телефон рядом?

Я достаю устройство из заднего кармана спортивных штанов, разблокировываю и протягиваю ему.

Его пальцы работают молниеносно, и когда он возвращает мне телефон, на экране высвечивается его контактная информация.

— Позвони мне, хорошо?

Уголки моего рта приподнимаются в улыбке.

— Хорошо.

Его губы в последний раз касаются моей щеки, а затем он выходит за дверь, направляясь Бог знает куда. Я не знаю, увижу ли я его снова. Когда люди уходят, они обычно не возвращаются. Я уже смирилась с тем, что люди уходят, как бы вы ни умоляли их остаться.

ГЛАВА 8

Хоккей? Я ведь ее почти не знаю

Хейз

Я изо всех сил стараюсь не обращать внимания на предупреждающие признаки колоссальной головной боли, но боль уже поселилась у меня за глазами. Гнев — это быстродействующее вещество внутри меня, и оно замыкает каждый нерв в моем теле.

Сегодня я не в своей тарелке, и тренер это заметил. За завтраком я не заметил, как прошло много времени. Это была первая тренировка, на которую я опоздал.

— Холлингс, что, черт возьми, с тобой происходит? — кричит тренер, в его тоне слышится раздражение.

Тренер гордится своей хоккейной командой. Его настоящее имя — Джон Лабановски. Он был центровым в «Теннесси Чейзерс», но ему пришлось уйти из команды после того, как он получил травму коленного сустава во время своего шестого сезона в НХЛ. Тренер был хорош, возможно, он был одним из лучших игроков, которых когда-либо видели Теннесси Чейзерс. Он очень вдохновил меня, когда я пришел в хоккей.

Я вынимаю капу и останавливаюсь на месте.

— Простите, тренер.

Он показывает пальцем, приглашая меня подойти. Черт.

Я провожу большим пальцем по стертым до крови костяшкам пальцев, которые все больше теряют цвет, по мере того как разочарование морщит мой лоб.

— Пожалуйста, скажи мне, что твой поздний вечер состоял из того, что ты нашел способ решить эту проблему с дочерью Талаверы.

— На самом деле так и было.

Руки тренера складываются в замок под щетинистым подбородком.

— Мне не нужно знать подробности, сынок, но я полагаю, что твой агент уже проинформировал тебя о том, что нужно делать?

— У нас был… довольно долгий разговор на эту тему, — стыдливо признаюсь я.

— Слушай, я рад, что команда начнет получать хорошую репутацию, но игра уже завтра, и, судя по всему, ты играешь не в полную силу, — резко бросает он, и его голос врезается в меня, как щелчок сотни скрипичных струн в пустом зале. — Я понимаю, что у тебя есть жизнь вне хоккея, но хоккей должен быть твоим основным занятием, центром твоего внимания. Ты это знаешь. Я был терпелив с тобой, снисходителен. Это привилегия.

Он прав. Это привилегия. Мне повезло, что я здесь, и я должен убедить хоккейный мир, что мое место в Жнецах. Я выложился на полную, чтобы попасть сюда. Я не могу позволить плохой прессе остановить меня. Я должен думать о своей репутации. Если я хочу сделать долгосрочную карьеру в НХЛ, мне придется провести ребрендинг своего имиджа, как и сказал мне Бристол.

Мне нужно убедить Айрис в необходимости отношений со мной. Она — мой билет, чтобы сохранить место в Жнецах. Она — мой билет, чтобы вернуть мое уважение. Но если я хочу, чтобы хоккей был в центре моего внимания, я не могу зацикливаться на каких-то досадных чувствах к ней.

— Он и есть центр моего внимания. Уверяю.

Тренер был для меня как отец, и все, что я хочу сделать, — это чтобы он и моя команда гордились мной. Все в Жнецах готовы дать мне шанс, несмотря на дурную славу, которую я им принес. Это моя жизнь. Это все, что имеет значение.

Его глаза внимательно изучают меня, и я чувствую себя образцом под его микроскопом.

— Поверю в это, когда увижу. Я без проблем понижу тебя до четвертой линии, слышишь? Не до второй, не до третьей, а до четвертой. Если ты будешь играть как недоучка, я позабочусь о том, чтобы твое игровое время сократилось вдвое.

— Понял, тренер, — отвечаю я, и только стук моего сердца заставляет меня быть начеку.

Решимость наполняет каждый мой шаг, когда я снова выхожу на лед. Тренер заставляет нас пройти через серию упражнений по броскам, передачам и обороне, прежде чем объявить тренировку.

Бристол подходит ко мне, прижимаясь бедром к моему.

— Чувак, фанаты сходят с ума, — говорит он мне, его речь слегка затруднена из-за капы.

Я качаю головой, смущаясь.

— Из-за чего?

Губы Бристола складываются в гордую ухмылку, и он ударяет своей перчаткой по моему шлему.

— Из-за девушки, с которой тебя заметили вчера вечером.