"Фантастика 2024-92". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Головнин Вячеслав Владимирович - Страница 1010

— Я понял, Геннадий Петрович, — серьезно кивнул Лёха.

— В туалет я буду ходить один, — влез я.

— А вдруг утонешь? — стебанулся физрук. — Короче! — не дал ответить. — Алексей, беги к старосте, пусь собирает Малый круг и как можно быстрее идут сюда.

— Понял! Можно в боевой форме? — жалобно посмотрел на шрамированного.

— Нужно!

Пацан зашел за дерево, разделся и выбежал уже в виде где-то полуметрового в холке роста, черного волчонка. Цвет глаз не изменился, черный нос жизнерадостно блестел на солнце, из открытой клыкастой пасти свисал язык. Пушистым хвостом машет совсем как собака, мощные лапы заканчиваются опасно блестящими когтями, а на голове потешно топорщатся треугольные уши. Это ведь не гомосексуализм и не педофилия, если я почешу волчонка за ухом? Никакого эротического подтекста, чистая и невинная любовь к животным!

Лёха щелкнул зубами на тянущуюся руку — не хочет чесаться, обидно.

— А разговаривать можешь? — спросил я.

Волчонок покачал головой — не может.

— Беги уже! — напомнил Геннадий Петрович, и Лёха втопил во все четыре лапы.

Просто чудовищная скорость — да за ним остаточный след остается!

— А есть какой-нибудь рекорд скорости в боевой форме? — спросил я физрука.

— Триста семьдесят два километра в час, — кивнул он. — У Лёшки, конечно, меньше — на прошлой неделе измеряли, даже до двухсот пока не разгоняется.

— А Валя? — спросил я.

— Запала в душу-то? — хмыкнул он и сел на одеяло, достав из нагрудного кармана рубахи незнакомые мне сигареты с фильтром.

«Трофей», видимо.

— Не, — отмахнулся я. — Но апельсин я ей подарю — жалко.

— Всех жалко, — согласился Геннадий Петрович, подкурил сигарету, затянулся и выпустил дым. — Ну и дрянь, — поморщился и потушил, пояснив. — Я курил раньше, ты не смотри, что спортсмен, — подмигнул. — А шесть лет назад — все, как отрезало. Обоняние мешает.

— Сочувствую, — буркнул я.

— Дуешься, — догадался он. — Не дуйся и не бойся — мы своих не бросаем. Садись рядом, вместе подумаем, как быть дальше.

— Начальство придет — разберется, — ехидно ответил я и сел рядом.

Нашарив в куче добра окорок, оторвал зубами кусок. Жируют буржуи долбаные, вон какой вкуснятиной питаются.

— Я тебе рекомендую к Лёшке с Маринкой переехать, — выдал он неожиданное. — С Зинаидой Матвеевной я договорюсь, а инспекторы из органов опеки к нам все равно не ездят. А там, — хохотнул. — Будешь под присмотром, под защитой — я через два дома от них живу, а через дорогу — Васька-электрик, он из наших. С тыла тоже все отлично — там Костя живет, коллега мой, ты с ним знаком.

— Обложили, — вздохнул я.

— Мы — твои друзья! — расстроенно поправил он. — Куда ты пойдешь? В Европе сразу голову отрубят — там этот обычай после Войны обратно вернулся, целые площади народа собираются посмотреть. В Азию — тем более нельзя, там все узкоглазые или смуглые, а ты, как ни крути, русский. В Америке поумнее люди живут — определят в лабораторию, как и здесь, если кто-то чужой про тебя узнает. А с нами… — он откинулся спиной на березу. — А с нами ты найдешь проход в Скандинавию, и мы уйдем туда всей деревней. Тогда — всё, — широко мне улыбнулся. — Там чужих на тысячи километров вокруг нет — негласная автономия. Знаешь, что такое «автономия»?

— Знаю, — подтвердил я. — Можете не уговаривать, — махнул на него рукой. — Я сам понимаю, что у меня выбора нет.

— Выбор есть всегда, — покосился он на меня. — Хочешь — уходи, я мешать не буду. Хочешь — на автобусе в город езжай и сдавайся, я тебе даже денег на билет дам.

— Выбор без выбора! — нервно хохотнул я. — Либо ворую с вами, либо в могилу или лабораторию на всю жизнь.

— Ну воровство, — пожал плечами Геннадий Петрович. — Так у богачей же! Видел — апельсины созрели? Сейчас продаст и купит себе барахло еще лучше.

— А мы через месяцок вернемся, — предположил я.

— Может и вернемся! — хохотнул он и хлопнул меня по плечу. — Ты хороший парень, Андрей, свой. Но ты пойми — мы тебя в рабстве держать не собираемся. Ты бы так и так здесь жил, и дальше жить будешь. Только лучше и веселее! В Скандинавии еще лучше будет — там целые города с миллионами оборотней. Там мы будем среди своих. Документы тебе сделаем новые, а в армию идти не придется — там спецзона, проживание в ней приравнивается к службе в армии.

— Звучит как утопия, — вздохнул я.

— Да с кем хочешь поговори, — оскорбился Геннадий Петрович. — Если мне не веришь. У нас там через одного друзья с родственниками — не только Валькин отец. Письма пишут, иногда, когда деньги лишние есть, даже звонят из города — там пункт международной связи есть.

— На лишние деньги могли бы и нормально переехать, — буркнул я.

— Перевезти всех, с минимальными пожитками — полмиллиарда рублей, — ответил он. — Государству выгодно, чтобы оборотни везде по чуть-чуть жили. В спецзону — только за выкуп, как при крепостном праве, — горько усмехнулся. — Там много пробоев было, и мы с тобой обязательно найдем туда дорогу. Все будет хорошо, вот увидишь.

Кусты сзади зашумели, я обернулся и увидел выбравшихся из-за них Лёху и пятерых мужиков возрастом от «чуть за двадцать» до седины в волосах и бороде. Все — голые, и, кроме Лехи, с сумками через плечо — чтобы носить в обеих формах. Достав из сумок одежду, они начали одеваться, а Геннадий Петрович, не вставая с покрывала, начал вводить их в курс дела, иногда запрашивая у меня подтверждение.

— Правильно. Угу. Так и было. Да. Да, — бубнил я минут десять подряд.

Потом они совещались и сошлись на предложенном Геннадием Петровичем варианте. Лёха от восторга чуть не завыл — теперь ему никогда не будет скучно, потому что в его доме поселится лучший друг! И это я не про себя, а про попугая, который переедет со мной.

— А еще в школу будешь ходить, — добавил мне проблем Константин Викторович. — Раз ты из другого мира, будет полезно — научишься лучше разбираться в нашем.

Как будто у меня есть выбор.

— Мне нужны деньги на тетрадки и ручки, — заявил я. — Предлагаю кусок отличной ветчины за сто рублей, — достал из кучи озвученный предмет.

Мужики гоготнули. Весело им, видите ли. Самый старый оборотень — это он седой и с бородой — староста, видимо, пообещал:

— Канцтовары мы тебе найдем. Это все себе забирайте, если влезет, — хохотнул. — Мужики, я на похороны возвращаюсь, там с Зинкой и поговорю. Ты, Гена, бери Лёшку и остальных и начинайте это все к Маринке перетаскивать. Ну и объясните ей, мол, что отец у Андрея богатый, а Валька его душит — все равно заметит, поэтому переезжает к ней. А ты, Костя, с Андреем останься.

— Сделаем, — пообещал Геннадий Петрович.

Оборотни подхватили бытовую технику, нагрузили сумки жратвой и апельсинами и убежали в человеческой форме. Староста же разделся и трансформировался. Точно, сегодня же как раз Тольку-пастуха хоронят. Ай, мне-то что.

— Расскажи мне о своем мире? — попросил Константин Викторович.

— Там жуков не было, — развел я руками. — Поэтому карта мира выглядит по-другому…

Рассказывал я долго — оборотни успели вернуться и утащить оставшееся, солнышко начало клониться к деревьям и настала пора собирать коров и вести их обратно в деревню.

По пути — Констан Викторович держался подальше от стада, но благодаря хорошему слуху прекрасно меня слышал — рассказ продолжился, но на входе в деревню пришлось замолчать.

Большая часть коровок в деревне умные — как только возвращаются в цивилизацию, сами расходятся по домам и сообщают хозяевам о своем приходе протяжным «м-у-у-у!», но пяток глупых животинок нужно провожать к дому. На улице «Яблоневой» по обочинам дороги появились еловые ветки. По ней в последний путь везли бывшего пастуха. А однажды, может быть, повезут меня, если мы не найдем проход в Скандинавию и останемся простой, подозрительно богатой — с таким-то воровством! — деревней.

Домой хочу, к маме. И почему надежда найти нужный пробой еле тлеет? Ну и «попадание» — чит вроде есть, но он такой, что лучше бы его не было. Вокруг как бы друзья, но у меня выбора не было — либо эти, либо не понятно кто. Тут хотя бы улыбаются и на цепь не сажают, а Марина — «тетей» она себя называть сразу же запретила, как и обращение по отчеству, Владимировна — стряпает очень вкусные пирожки. И Валя не будет кровь сворачивать — разве это не повод для радости?