Тот, кто утопил мир - Паркер-Чан Шелли - Страница 4

Оюан знал, почему рычит собака. Потому же, почему птицы летят прочь от его тени, а огонь меркнет, когда он проходит мимо.

Это всё призраки.

Он их не видел — в отличие от тех, кто наделен Небесным Мандатом, как поговаривают. Но призраки шли за ним по пятам. С тех пор как погиб Эсень, они повадились сниться ему — родичи-мертвецы в изодранных белых одеждах взирали на Оюана пустыми черными очами. Ждали, пока он вернет им покой.

Ослепленный своей мукой, генерал подумал: «Скоро».

Нож Оюана легко полосовал козлиную кожу на ремешки взамен износившейся нащечной части уздечки. На маленьком столике, стоявшем рядом на постели, были разложены инструменты и горела свеча из пчелиного воска. Чинить сбрую — работа для конюха, но чем ближе был день выступления, тем чаще он брался за мелкие дела, чтобы время пролетало быстрее.

Оюан разогрел лезвие в пламени свечки. Размечать стежки на коже было проще незаточенной стороной раскаленного клинка. Он смотрел на затухающий огонь — и вдруг силой какой-то чудовищной алхимии запахи свечки, горячего металла и кожи слились в одно воспоминание — не конкретное, как с горечью подумал генерал, а в ощущение Эсеня. Тогда боль вернулась. И не было ей конца.

Едва понимая, что делает, ведомый инстинктом отчаяния, рефлексом, бездумным воплем о прекращении боли, Оюан закатал узкий левый рукав и плашмя приложил раскаленный металл к собственной коже.

Как же больно! Он уставился на руку в немой муке. Боль выжигала горе, пока сознание не обратилось в сплошной белый крик.

Задолго до того как Оюан стал солдатом, привычным к любым физическим неудобствам, раскаленный нож превратил его в того, кто он есть. Такая боль была ему знакома. Он знал, что эту боль — в отличие от той, другой — можно пережить. Тяжело дыша, он отнял клинок от запястья. Вдоль браслета, собранного из нефрита и золота из кос Эсеня, протянулся ужасный ожог. В голове все нарастал и нарастал белый вопль. Оюан позволил себе раствориться в нем. Теперь вместо разума пылало тело, начисто стирая его личность вместе с чувствами.

Он не знал, сколько длилось забытье. Кажется, долго.

— Генерал.

Тот рывком обернулся. В дверях стоял Шао. И давно он там стоит? На коленях у Оюана лежала забытая уздечка. Он одернул рукав, с мрачным стыдом пряча ожог и браслет. Рука все еще саднила.

Шао вошел. Видимо, счел, что приглашения не требуется, учитывая, сколько раз он впустую окликал Оюана. За ним вошли Гэн и командир Чу, еще один соучастник заговора. Оюан встал. Без доспехов, не успев прийти в себя. Больше похоже на противостояние, чем на собрание. Он вдруг осознал, что до сих пор сжимает в руке нож.

— Генерал Оюан, — произнес Шао, не отдав ему честь.

Взгляд его скользнул по ножу. Он иронично и в то же время понимающе улыбнулся. Кривая улыбка командира напомнила Оюану взмах меча. Но Шао всегда такой, может, он и не заметил, чем занят генерал.

— Вы не получили моего сообщения?

Спохватившись, генерал вспомнил, как отмахнулся от молодого солдата. Когда же это было? Утром, наверное. А уже перевалило за полдень.

— Сейчас вы здесь, — кратко ответил он. — В чем дело?

— Сегодня утром командир Линь со своими инженерами не присутствовал на перекличке в казармах. — Договорив, Шао всегда замирал с приоткрытым ртом, как щука, готовая цапнуть.

Кажется, Гэн что-то говорил на днях насчет командира Линя… или Чу?

— То есть?

— То есть командир Линь, который просил вас о встрече три дня назад, чтобы обсудить разногласия, но не был услышан, решил дезертировать.

Оюан встретился неприязненным взглядом с Шао. Его совершенно не интересовали кадровые проблемы. Ему было душно и яростно хотелось, чтобы его оставили одного.

— У нас еще три инженерных подразделения, не так ли? Не понимаю, в чем сложность.

Гэн и Чу принялись неуверенно переминаться с ноги на ногу, но Шао так просто не собьешь. Помедлив, он ответил:

— Ожидание сложно дается даже лучшей из армий. Ваша же армия состоит из рекрутов, которые совсем недавно замарали руки хладнокровным убийством собственных командиров. Им бессмысленно надеяться на награду. И тут они видят, как уходят сразу сто человек. Поверьте, никакая верность не удержит остальных.

Под прямолинейным ответом скрывалось презрение, вызванное очевидным фактом: евнух, вроде Оюана, едва ли способен завоевать уважение полноценных мужчин, не говоря уж об их верности.

— Хотите, чтобы они остались, — дайте им что-нибудь взамен.

— Независимость наньжэней от монголов — уже награда, — твердо сказал Оюан.

Шао скривил губы еще сильнее. Его высокие материи не впечатляли.

— Не забывайте, что они, при всей своей преданности, — всего лишь обычные люди. Им нужно кормить собственные семьи, — вставил Чу. Оюана он невыразимо раздражал. Что-то бесило в его мягком, круглом, как у сурка, лице. А может, всему виной излишняя учтивость, чересчур вкрадчивая походка… Так и хочется врезать.

— Помните прошлогоднее наводнение? — добавил Гэн. — В Хэнани почти все крестьяне остались без урожая. Кто работает на Принца Хэнани, как-то еще выкрутились. Ведь Господин Ван простил наши долги. В других местах людям пришлось тяжело. Если вы сможете заплатить рекрутам золотом, шелком, солью — чем-нибудь, что можно отослать семьям, — они останутся.

Оюан смутно помнил, как Ван Баосян позаимствовал у него солдат — копать канавы. Очевидно, Господин Ван ныне Принц Хэнани. Теперь, когда Эсень и Оюан исчезли из его жизни, он, наверное, пересчитывает золото и нянчится с крестьянами, ища способ повысить урожайность. Генерал желчно подумал: «Ну, Вану-то все оказалось на руку».

— Пустые слова. У нас нет золота. И шелка. И соли тоже нет.

— Мы можем их добыть, — кратко ответил Шао. — В пределах досягаемости лежат несколько городов Чжу Юаньчжана. Когда он перенес свою столицу из Анфэня в Интянь, окраины остались без защиты. Мы легко возьмем эти города и добудем все, что нужно.

— И отложим наступление на Даду? — огрызнулся Оюан. — Нет уж!

Ярость начинала его душить при одной только мысли о том, чтобы ждать, ждать еще.

— Довольно! Пошлите за ними вдогонку небольшой отряд легковооруженных всадников. Пусть выследят этих дезертиров, сдерут шкуру со всех до единого, а трупы развесят на стенах. Говорите, людям нужна причина для верности? Ну вот им и причина!

Он повернулся к гостям спиной и сел. Огонек свечи затрепетал на фитильке и опал — это нож погрузился в пламя. Когда лезвие прогрелось и Оюан снова взялся за кожаный ремешок, командиры уже ушли.

— Почему повсюду битая черепица?! — рявкнул Оюан с порога зала, который служил им штабом. Неизвестно почему, передний двор был весь усыпан обломками, как после землетрясения.

Совещавшиеся тесным кругом Шао, Гэн и Чу подняли головы. Шао произнес фальшиво-приятным голосом:

— Отвечаю на вопрос генерала: так люди выразили свою благодарность за новые украшения, которые вы развесили вокруг города. Полагаю, черепицу кидать легче, нежели камни.

Горячий ветер залетал в здание, неся с собой отвратительный запах мертвечины, помоев и дыма, но у Оюана был крепкий желудок. Он тяжело взглянул на Шао:

— Однако дезертиров больше не было. До них дошло.

Шао не без сарказма отозвался:

— Да уж.

И кинул Оюану свиток с донесением.

— Только что доставили, от северной разведки. Вам понравится.

Оюан чуть не уронил футляр, извлекая письмо, так заколотилось сердце. Он с трудом сосредоточился на монгольской вязи и прочел то, что ожидал: «Великий Хан возвратился из Летнего Дворца. Он снова в Даду».

От волнения в голосе прорезались омерзительные писклявые нотки, но генералу было не до того. Он превратился в того грязного безумца, скитающегося по улицам, равнодушного ко всеобщему отвращению.

— Вот оно. Теперь можно попрощаться с этим дерьмовым городком. Главный Командир Шао! Готовьтесь к выступлению!