Тот, кто утопил мир - Паркер-Чан Шелли - Страница 63

С улицы доносился тоскливый перестук бамбуковых палочек. Пустой, печальный звук. Это был всего лишь бродячий торговец жареными пирожками, но в звуках его колотушки чудилось нечто потустороннее — и отчаяние Баосяна, многократно усилившись, превратилось в дрожь ужаса. На один кошмарный миг он перестал понимать, сон вокруг или явь. Вот-вот случится что-то немыслимое, настолько ужасное, что хочется проснуться…

Все еще дрожа, Баосян ощутил искру нетерпения, которая стремительно разгоралась, переходя в ярость. Такой ли нетерпеливый гнев охватывал Эсеня каждый раз, когда у него на глазах брат давал слабину? Какова бы ни была природа этой жалкой трусости, Баосян вдруг понял: надо не терпеть, а выжечь ее без следа. В ней нет логики. Разве не прошло все как по маслу? Он добился своего, а понадобилось всего-то стать бесчестным и подлым, каковым мир его считал. Фундамент грядущего заложен. Да тут ликовать впору.

Он чуть ли не выбежал из кабинета. Снежные облака набухли, но всё не могли заплакать. Или уснуть. Отчаяние и гнев цеплялись друг за друга, точно шестеренки. Баосяну отчаянно хотелось хоть какого-то облегчения. У самой цели он чуть не столкнулся с повозкой, катившей в противоположном направлении. Госпожа Ки навещала сына. Ее холодный взгляд из-за шторки говорил, что она знает, куда направляется Баосян. Чего хочет. «На этот раз, — зло подумал он, — ты не ошиблась».

Третий Принц слонялся по своей помпезной приемной и вертел в руках чашу с вином. В воздухе висел аромат парфюма его матери. Когда Баосян возник на пороге, бородатое лицо принца прорезала широкая улыбка:

— Явился призрак! Мне говорили, Министра доходов казнили, ан нет — вот он собственной персоной.

На миг Баосяна пригвоздило к ковру. Радость Третьего Принца показалась ему непристойной. Да он же счастлив. Самому Баосяну счастье казалось чем-то иномирным. Впрочем, и Третий Принц был не вполне искренен в своих чувствах. Он радовался потому, что победу праздновала его мать. Она влила в него, как в кувшин, свое торжество и восторг, пока сидела в этой самой комнате, переполненная удовлетворением — тем самым, которое Баосян, обеспечивший ей победу, никак не мог ощутить.

— Воистину день двойного счастья! — он не смог скрыть презрительных ноток в голосе. Да и не хотел, пожалуй. Гнев, словно черная река в половодье, вот-вот затопит берега. — Не только враг повержен — торжествующая победительница в виде исключения даже нанесла визит собственному сыну.

Третий Принц благодушно пропустил подколку мимо ушей.

— Я никогда не видел ее такой довольной. Слыхал? — Он осушил чашу и отшвырнул, но та не разбилась, а бодро покатилась по ковру. — Мама упросила Великого Хана заменить казнь на четвертование. — Сверкнула белозубая мальчишеская улыбка: с таким безличным восторгом разрушения дети обрывают крылья стрекозам. — Ей хотелось насладиться местью тому, кто вечно ходил гордецом, смел носить во дворце тот черный доспех, словно он Хан. Она сказала, вышло даже зрелищней, чем ей хотелось. Палачи у нас дело знают, Главный Советник полдня вопил, пока не потерял сознание. Все равно что смотреть, как повар мастерски потрошит рыбу.

Принц весело добавил:

— Может, он еще дышит; ты сходи, посмотри. Правда, от него мало что осталось.

В черной пустоте мелькнуло искаженное болью лицо Министра. И пропало — инстинкт не давал Баосяну смотреть на такое.

— Теперь, когда Главного Советника больше нет, командовать центральной армией буду я. Так сказала моя мать.

Армией, которую Госпожа Ки не собиралась применять по назначению. Предельно декоративная должность для декоративного наследника. Третий Принц с ухмылкой сказал:

— Вы, конечно, получили неплохое повышение, Министр, но меня вам не превзойти.

Баосян ответил — голосом, шелковым от ярости:

— Верно, я должен выказать свое почтение Третьему Принцу. Ведь у него новая должность.

Он повернулся к слугам:

— Выметайтесь.

Третий Принц с удовольствием смотрел, как раздевается Баосян. Потом последовал его примеру. Хоть слуги и вышли, стоять обнаженным посреди просторной комнаты было неуютно. Но если Третьему Принцу все равно, то Баосяну и подавно. Способность чувствовать стыд давно засосало в черную воронку на месте сердца. Третий Принц с улыбкой сказал:

— Тебе всегда прямо не терпится.

Принц шагнул вплотную, но Баосян уперся рукой ему в грудь. Захотелось вонзить пальцы в эту упругую плоть, пустить кровь. Чтобы Принц закричал, как кричал Министр. Баосян ничего подобного, конечно, не сделал. Он сказал непринужденно:

— На сей раз пусть все будет по-настоящему.

Под ухмылкой Третьего Принца мелькнула неуверенность. Уязвимое место — вроде щели в доспехах или родничка на макушке младенца. Злость Баосяна обострилась. Он понял, что всегда боялся этого неизбежного момента: боли, падения. Но теперь ему действительно не терпелось достичь дна.

— Ты же можешь, да? — Баосян сделал крохотную паузу, занес копье для удара. — Или ты вовсе не этого хочешь?

Они сошлись близко, точно в поединке. Однако в черных глазах Принца появилась некая новая непроницаемость. Он наконец чему-то научился. Перестал быть открытой книгой.

— Может, ты на самом деле хочешь, — продолжал Баосян тоном шелковым, как кожа, под которой пульсирует сердце, — оказаться на моем месте… Верно же? Ты все время твердишь, какие мы разные. Но так ли это, такое можно скрывать вечно? У тебя же на лбу написано. Рано или поздно все поймут, что мы с тобой одинаковы.

Копье нашло цель. Щеки Третьего Принца мгновенно, словно от пощечины, вспыхнули лихорадочным румянцем. Улыбка сошла с его лица. На удивление, он не взорвался сразу. Баосяну даже стало неуютно под его понимающим взглядом. Он подзабыл, что Принц вовсе не глуп. Поначалу им было очень легко манипулировать, прямо как заводной игрушкой. Но это время прошло. Принц растет и учится. Сейчас Баосян видит призрак человека, которым Принцу только предстоит стать.

— Не знал, что мы решили быть откровенными друг с другом. Но раз ты настаиваешь… — Изогнутая, точно лук, жестокая верхняя губа Третьего Принца была бледнее нижней. Вокруг рта белели полосы нежной обнаженной кожи, не скрытые бородой. Будь Принц другого нрава, там бы появлялись смешливые ямочки. — Я видел твоего брата как-то раз, в Хичету. — Его голос стал мягок. — Это совпадение, что мы с ним так похожи?

Баосян пошатнулся. Принц схватил его за запястье, заломил руку за спину и впечатал лицом в ковер. Баосян вскрикнул. Принц никогда прежде ничего подобного не делал, но тело было его оружием, жестокость — наследием. Было больно, именно так, как Баосян и представлял. Он подавил очередной вскрик. Третий Принц всей тяжестью навалился на Баосяна и зашептал ему в ухо:

— Ты любил его?

Баосяна захлестнула ярость — жадная, охочая до боли ярость, обострившая до предела ощущения. Затем он сюда и пришел: пасть как можно ниже. Не в объятиях Эсеня — он никогда не смотрел на брата с вожделением, наоборот — мечтал, чтобы Эсеня, ради его же блага, оттрахали, унизили и раздавили. Именно такой подарок он хотел сделать своему безупречному братцу-лицемеру, боготворившему Великую Юань.

Баосян ухнул в жуткие темные глубины собственной души. Он зло подумал, что в боли скрыто наслаждение, надо только его найти. Он пришел, чтобы получить по заслугам, ощутить злое удовлетворение и жестокую извращенную радость: весь мир вот-вот будет ввергнут в оживший кошмар его, Баосяна, страданий и боли. Он на ощупь искал во тьме удовольствие. Оно трепетало на кончиках пальцев, скользкое, ускользающее, угрожающее раствориться в отчаянии. Баосян заставил себя ощутить его одним последним, всепоглощающим, напряженным усилием. Дрожь облегчения — наконец стало хорошо — почему-то показалась дрожью отчаянного ужаса.

Лицо, прижатое к ковру, было мокро от слез. Какая разница, чего он там хотел от Эсеня? Главное — что он получил сейчас. Баосян хотел именно этого. А когда все закончится, станет еще лучше. Он не зря сделал то, что сделал.