"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 185

— Мои уважаемые тайные и духовные советники, — кротким тоном произнес я.

Мой голос четко звучал в этом храмовом приделе. Пустота способствует распространению звука.

— Мы собрались здесь для того, чтобы осудить проклятого изменника. Принимая во внимание хрупкое состояние подсудимого, коего вряд ли удастся в целости и сохранности довезти до Лондона, судебное заседание мы проведем прямо здесь.

Я окинул взглядом избранных судей. В лице Кромвеля не дрогнула ни одна черта. Остальные выглядели испуганными, изумленными и встревоженными.

— Вы можете вызвать подсудимого, — сказал я, кивнув парламентскому приставу.

— Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, вы приглашаетесь в суд.

Я подал знак, и четыре королевских гвардейца подошли к гробу и сняли деревянную крышку. Все онемели.

Я должен показать им пример. Приблизившись к темной полости железной раки, я заглянул внутрь.

Нельзя сказать, что я не испытывал беспокойства. Я не знал, что мне сейчас предстоит увидеть и что может со мной случиться…

Ничего не произошло, хотя в сумраке содержимое гроба различить было трудно. Я приказал принести свечу и сунул ее в раку.

Распавшийся скелет покрывало истлевшее церковное облачение. Митра отпала, обнажив череп с узкой трещиной. На дне лежал дюймовый слой пыли и грязи. «Интересно, как же они попали внутрь запечатанного гроба?» — невольно подумал я.

— Вы можете взглянуть на обвиняемого, — произнес я, приглашая советников.

Они гуськом потянулись к саркофагу, по очереди заглядывая в освещенную свечой полость, затем в том же порядке вернулись на свои места.

Когда все замерли в ожидании, я продолжил:

— Подсудимый Томас Бекет должен ответить за следующие провинности. — Я развернул исписанный пергамент. — Во-первых, за неповиновение суверену и за унижение короля Генриха II Английского и Анжуйского. А во-вторых, за то, что преступно выдавал себя за святого.

Я обратился к Кромвелю:

— Огласите нам свидетельства короны против подсудимого.

О, как же я наслаждался этим действом! Меня восхищали истории с известным концом, в которых рассказывалось о наказании неблагодарных предателей. Подавление врагов… Древние израильтяне познали вкус этого высшего наслаждения, прославив его в псалмах. Врагов у царя Давида, видимо, хватало с избытком, и он не считал зазорным просить Господа уничтожить их.

— Занимающий скромное положение Бекет, завоевав доверие и дружбу короля Англии, корыстно использовал их для достижения власти, — начал читать Кромвель. — Не удовлетворившись оказанной ему милостью и завязав знакомства в высшем обществе, он задумал получить должность канцлера и достиг успеха, после чего возжаждал сана архиепископа и добился его. Он возжелал неограниченной власти церкви и, осуществив все свои корыстные желания, счел, что король ему больше не нужен. Начав враждебные действия против монарха, он нарушал изданные им законы, препятствовал исполнению его указов и завел дела с его заклятым врагом, королем Франции.

После обсуждения вышеупомянутых обвинений я обратился к советникам с правомерным вопросом:

Виновен ли подсудимый в злонамеренном использовании расположения короля для осуществления собственных суетных целей?

— Виновен, — приглушенно ответил нестройный хор голосов.

— Виновен ли подсудимый в том, что корыстно выдавал себя за святого?

— Виновен.

— Виновен ли он в вопиющей неблагодарности по отношению к своему суверену?

— Виновен!

Воодушевление заметно усилилось.

— Итак, подсудимый Томас Бекет, мы сочли вас виновным по всем выдвинутым пунктам. Вы являетесь заблудшим изменником перед лицом вашего суверена, помазанника Божьего. Вашу кончину несправедливо объявили мученической смертью, а самого вас епископ Римский канонизировал как святого на основании того, что вы бросили вызов своему королю, узурпировали его власть и стали высшим представителем церковного беззакония. Ничто не свидетельствует о святости вашей жизни и деяний, более того, они подтверждают, что вы были мятежником, посягнувшим на божественную власть короля.

Я глубоко вдохнул разреженный воздух опустошенного храма и продолжил:

— Приговор по данному делу будет таков: отныне за вами сохраняется лишь сан епископа Бекета, и все упоминания вашего имени будут вычеркнуты из молитвенников, святцев и прочих церковных книг.

Засим мы приговариваем вас к сожжению как изменника, и прах ваш будет развеян.

По моему знаку беспрекословно подчиняющиеся мне гвардейцы подошли к гробу и, склонившись над ним, начали заворачивать останки в полуистлевшее архиепископское облачение. На наших глазах они перенесли объемистый бугристый тюк, из которого высовывался край митры, в новый деревянный сундук и бодро направились с ним к выходу из храма.

Внезапно всех нас охватило тягостное чувство. Менее неприятно было видеть бренные останки Бекета. Сапоги гвардейцев, маршировавших со своей жутковатой ношей по длинному нефу, выбивали на плитах пола гулкую четкую дробь.

— Как я уже говорил, у нас имеется двадцать шесть возов золотых украшений, прикрывавших мерзостное вместилище костей преступного Бекета. Я полагаю, что восьмая часть драгоценностей принадлежит всем вам, ибо вы помогли свершиться правосудию в крайне важном государственном деле, — в порыве щедрости заявил я.

После чего присутствующие получили разрешение удалиться. Известие о неожиданно свалившемся на них богатстве не прибавило им жизнерадостности, они уходили, понуро опустив головы, и их согбенные фигуры вскоре растаяли во мраке собора.

Со мной остался один Кромвель, стоявший за опустошенным саркофагом. Мерзкий душок таинственной и запертой на века смерти бил в нос.

— Как же смердят старые кости, — наконец сказал я, неодобрительно покачав головой. — Я мог бы ожидать такого зловония от разлагающегося трупа или раскисшего утопленника. Но здесь все чисто и сухо. Хорошо, что дело Бекета закончено.

И я весело взмахнул рукой. Тишина. Я мысленно взмолился: «Не молчи же, Крам. Скажи что-нибудь, прогони странное наваждение… странное трепетное чувство, которого я не испытывал с тех самых пор… коих уже и сам не помню…»

— Ваша милость, с этим пора кончать, — рассудительно заметил Кромвель.

Пламя свечи освещало лишь часть его лица, но мне не нужно было видеть его. Слова советника прозвучали доходчиво и ясно. Они выражали то, что я уже и сам понял.

— Я понимаю, этот политический жест был сделан ради того, чтобы внести легкое разнообразие в череду скучных процедур разрушения и учета вульгарных папистских святилищ, — продолжил он, предложив самое лестное толкование для сегодняшнего представления. — Но боюсь, вас осудит народ, а недруги не преминут разжечь новый мятежный костер. Знаете ли вы, ваша милость, что многие уже засомневались в вашем здравомыслии? Последние действия играют на руку вашим заклятым врагам. Вы… становитесь изменником короны. Ибо закон определяет измену как «оказание помощи и поддержки противникам» — что вы и делаете, забывая о подобающем вам самообладании, проявляя откровенную жестокость и допуская злорадные толкования ваших поступков. Простите меня, ваша милость, но… — Он вдруг запнулся, испугавшись смелости собственных слов.

— Ничего не бойтесь, Крам, — сказал я. — С этим покончено. Все будет в порядке.

Ему и в голову не могло прийти, что все это кончится просто потому, что мне надоело бунтовать, что я устал от своих мальчишеских нападок на Бога, а Он — претерпевший, казалось бы, тяжкие унижения — не придавал моим выходкам ни малейшего значения. Безусловно, Его ответное произволение мог заметить только я сам.

XIX

Что принес мне последний год, исполненный бездумной ярости и мучительного неистовства? Я набрался мужества, чтобы трезво обдумать и оценить его результаты. Несомненно, я стал богаче за счет захвата и разорения монастырских владений и святилищ. Церковные драгоценности, храмовая утварь, манускрипты и облачения теперь украшали мои дворцы. Я получил поддержку тех, кому продал или сдал в аренду аббатские земли, убедившись в том, что эти люди преследуют свои интересы и менее всего желают возврата папской власти. Владения и деньги — лучшее средство воздействия на политические симпатии человека.