"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 192

Болван! Полный идиот! Намекнуть на мой возраст! Как он смел так обидеть меня!

— Нет, ваша милость. Я думал, вы оцениваете опасность искренних чувств.

Я был обескуражен. Гнев утих, и мной овладело любопытство.

— Опасность? Прошу, продолжайте. Поясните-ка мне ваши взгляды.

Кромвель тут же насторожился. Казалось, он надел защитную маску.

— Нет-нет, не бойтесь. Выскажитесь откровенно.

— Я имею в виду, ваша милость, что ваше желание любить и быть любимым является слишком ненадежной нитью, вплетенной в богатую во всех прочих отношениях ткань вашей судьбы. Я надеялся, что вы избавились от нее… подобно тому, как портной выдергивает наметку из великолепной мантии — дабы ни одна мелочь не ослабляла общего впечатления.

— Так вы считаете, что любовь — это слабость?

— Да, если исключительно эта потребность может оживить человека, поднять его дух. Она навешивает на него оковы, и он зависит уже не только от Господа, от Христа, пищи, воды и солнечного света, необходимых для существования. Свободной личности нужны лишь эти пять элементов. А вам — шесть. И поэтому вы не свободны, вы вассал любви.

Я не нашелся что ответить.

— Тем не менее я желаю увидеть Анну заранее и без свидетелей, — упрямо повторил я.

Ночью, уединившись в опочивальне, я долго смотрел на миниатюрный портрет Джейн, но затем решительно закрыл медальон. Я понял: пора расстаться с ним, у меня всего через несколько дней будет новая жена. Странно, почему Крам считал облагораживающее чувство любви опасной слабостью? Я всегда имел противоположное мнение, полагая, что она придает нам новые очищающие силы. Любовные муки толкали меня на истинные подвиги. Более того, я не мог представить одного без другого. Лишившись предмета страсти, я впадал в праздное безделье, терял цель в жизни… и с внутренним трепетом ждал появления свежего чувства — так попавший в штиль корабль не может плыть, покуда ветер не наполнит его паруса.

Безрадостен вид судна с бессильно повисшими, сморщенными парусами. Но такая аналогия не всеобъемлюща, в ней нет жизненного начала… Я стремился к любви, ибо она пробуждала во мне все лучшее, делала меня тем человеком, каковым меня задумал Бог. Каждый мужчина возвеличивает любимую, называя ее своей спутницей и супругой. Так распорядился Господь. Ненормален именно Кромвель с его приверженностью к холостяцкому одиночеству.

Я поцеловал миниатюру Джейн, с особой нежностью вспоминая ее прекрасную белую кожу. В этом крошечном портрете Гольбейну удалось великолепно передать ее черты. Я мог бы быть счастливым с Джейн… Я был счастлив. Но отказ от поисков нового счастья, отказ от жизни — не это ли на самом деле признак слабости?

Да, завтра же я отправлюсь навстречу судьбе. Я брошу вызов снегопаду и неожиданно нагряну в Рочестерский замок. Анна вряд ли ожидает меня, и у нас с ней появится маленький радостный секрет.

Но пора спать. Я поднялся к кровати по трем ступенькам и призвал Калпепера. Он вошел улыбающийся и раскрасневшийся. Я велел ему принести меховые одеяла.

— Давайте соболиные, нынче ночью они мне пригодятся.

Вой ветра за окнами заглушал потрескивание дров в камине. Томас приблизился и старательно укрыл меня темным шелковистым мехом.

— И подбросьте немного мирры в огонь, — приказал я. — Все-таки у нас восьмой день Рождества.

Он усмехнулся, наверное подумав, что моя причуда расточительна.

— И себе возьмите немного, — в порыве щедрости добавил я. — Пусть все слуги моих личных покоев порадуются аромату вместе со мной. Впереди новая жизнь!

XXII

Рано утром я по-прежнему горел желанием поехать к Анне (зная, что утро вечера мудренее, я предпочитал давать своим порывам передышку на ночь, и частенько мои намерения менялись с восходом солнца), поэтому разбудил восьмерых придворных моего ближнего круга и приказал им собираться в Рочестер. Путешествие наше не должно занять много времени — снегопад прекратился, и мы приедем в замок засветло. Ледяная корка похрустывала под копытами бодрых лошадей, и я вдруг почувствовал, как нарастает мое возбуждение. Это удивило меня, поскольку я давно мысленно похоронил эту способность. Пытаясь совладать с собой, а заодно и с бурным, опьяняющим оживлением, я испытал замешательство и болезненный страх потерять вновь обретенную силу. Но в итоге, отбросив тщетные сомнения, я отдался на волю чувств, и меня захлестнули волны одуряющего предвкушения любви.

Перед нами уже поблескивали отполированные льдом серые камни Рочестера. Мое сердце колотилось с такой силой, что его стук отдавался в ушах, подобно хлопанью крыльев сокола, только что взлетевшего с перчатки. Тише, тише, надо успокоиться… нет, не надо! Летим навстречу новой любви!

Мы вошли в замок и прошествовали мимо изумленной стражи. В первых комнатах стояла тишина, все общество собралось в Большом зале, чтобы выпить вина и отметить второй день наступившего 1540 года. Я велел моим спутникам присоединиться к веселью, запретив им сопровождать меня далее. Они подчинились.

Анну, скорее всего, надо искать в гостевых королевских покоях, и я направился. Коридор был таким темным, что мне пришлось пробираться на ощупь, словно маскарадная пора новогодних празднеств уже началась.

Ведущая в апартаменты массивная железная дверь оказалась плотно закрытой. Я с силой дернул ее, и она медленно подалась, взвизгнув, точно старая ведьма. Волосы у меня на затылке зашевелились, по спине пробежала дрожь, вызванная протяжным скрипом…

Моя невеста стояла спиной ко мне, глядя в узкое стрельчатое окно на расстилавшиеся внизу белые снега. Ее наряд из золотой парчи красиво переливался. Великолепно!

— Анна! — воскликнул я.

Она вздрогнула и резко обернулась. Свет падал сзади, и мне не удалось разглядеть ее лицо. Она издала сдавленный вздох ужаса.

Мой длинный темный плащ! Я забыл снять его и теперь стоял перед ней, как разбойник с большой дороги. Неудивительно, что она испугалась за свою жизнь. Сбросив плащ, я предстал перед ней в своем парадном золотисто-зеленом облачении.

— Анна! — радостно повторил я. — Это я, король Генрих!

Она вскрикнула и зажала ладонями рот.

— Herr steh mir bei! Wie in aller Welt…[108]

Похоже, она не узнала меня.

— Я Генрих, король! — погромче произнес я.

Тут из соседнего помещения выбежала какая-то особа вместе со стражником. Лицо его казалось молодым, но он был тощ и горбился, как старый пес. Он проскрипел что-то на тарабарском, на редкость неблагозвучном наречии. Изо рта у него изливались гортанные хриплые звуки, подобные громогласному животному урчанию. Анна изрекла что-то в той же чревовещательной манере.

Потом заикающийся стражник прокаркал:

— Кароль Хенрих, прозтит эфта леди, она думать, што ви груум, лёшадиный слюуга.

Анна присела в реверансе. Ее голову венчал странный головной убор с жесткими крыльями и множеством складок, похожий на всклокоченного коршуна. Потом леди выпрямилась, и только тогда я смог оценить ее громадный рост — просто Голиаф в женском обличье. Но вот она приблизилась…

Какое отвратительное зрелище! Бурое, как у мумии, лицо моей невесты было изрыто оспинами и шрамами. Оно напоминало хари уродов, которых показывали на сельских ярмарках. Смотрите, честной народ, это обезьяна, а вот самка крокодила… Меня охватил тошнотворный ужас…

На лицо мое брызнули капли слюны. Чудище заговорило на том жутком языке, что представлял собой набор гортанных хрипов, фырканья и урчания. Помимо прочего, из ее рта шло зловоние… нет, это просто ночной кошмар, такого быть не может!

Попятившись, я нащупал за спиной дверь и, выскочив в коридор, плотно захлопнул ее и привалился к кованой поверхности. К горлу подступала тошнота, я почувствовал ее едкий привкус, но мне удалось совладать с собой. Возбуждение, замешательство исчезли, иллюзии рассеялись. Их место заняла холодная ярость, которая, однако, обжигала меня с небывалой силой.