"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 203

Делая вид, что наши очаровательные музыкальные среды его нисколько не волнуют, он продолжал рьяно трудиться. Поздними майскими сумерками оранжевый шар солнца отражался в сотнях оконных стекол высившегося на берегу дворца, и, отчаливая на королевском баркасе от пристани Йорк-плейс (тамошние владения были недавно расширены и переименованы в Уайтхолл), я обычно видел фигуру Кромвеля в его кабинете. Он даже не открывал окон… Должно быть, не желал поддаваться соблазнам животворной весны?

Вечера в Ламбетском дворце помимо услаждения всех человеческих чувств радовали экскурсами в славное прошлое. Там для бодрых ветеранов — Говарда, Брэндона, Фицуильяма, Лайла и других — неизменно оживали события 1520 года. И порой верилось, что мир совсем не изменился. Тогда еще не слышали о Мартине Лютере, не разгоняли монастыри. Подмастерья и ученики не пытались нарушать вековые традиции; сыновья ювелиров не вынашивали сумасбродных идей, стремясь к законоведческой деятельности. Несмотря на некоторую закостенелость, жизнь 1520 года была надежной и уютной, как старые тапочки.

А сейчас Англия зависела от Кромвеля, затворившегося в своем дворце. Понимая это, завистливые аристократы с удовольствием чернили его, вливая словесный яд в мои уши.

— Ваша милость, я слов не нахожу, — заявил Генри, сын Томаса Говарда, граф Суррей. — Поведение Кромвеля настолько вопиюще… настолько…

— Не находите слов? Странно, почему же некоторые считают вас лучшим сочинителем Англии, — проворчал я.

Действительно, были умники, которые выделили особый период: «от Лидгейта[113] до Суррея», подразумевая, что в этом промежутке никто не написал достойных стихов.

— Так что постарайтесь оправдать это мнение, приятель, — добавил я.

— По-моему, он вопиюще груб и вульгарен.

Он был прав, разумеется. Но почему-то у меня возникло ощущение, что камешек брошен в мой огород. Ведь я сам возвысил Кромвеля, сделав его своим советником.

— Он неплохо разбирается в живописи и скульптуре Италии, — вступился я за него.

Надо сказать, Суррей с таким важным видом повествовал о своих путешествиях по Франции и встречах с флорентийскими поэтами, будто приобщился к высшему цвету мировой культуры.

— Можно созерцать шедевры, но не понимать их. Любой босяк в Италии окружен великими произведениями искусства, но что он в них смыслит? Даже великий Рим до недавнего времени считался всего лишь сборищем пастухов. Форум, по которому ходил Цезарь, захвачен ничтожным сбродом!

Верно, все верно. Люди забывают собственную историю и живут как дикари в великом храме Венеры.

— Бродяга Кромвель незаконно припал к царской кормушке, — продолжил Суррей. — А его место в кузнице. Северяне не зря были убеждены в его пагубном влиянии. Требования последнего «Паломничества» показали, как страдает добропорядочный честный народ под властью Кромвеля.

Он улыбнулся мне — ослепительно и молодо. Очевидно, подумал я, его жизнь хороша и безбедна.

— «Паломники» были изменниками, — мягко напомнил я. — Несколько сотен этих мятежников пришлось заковать в цепи и повесить. Не подразумевают ли ваши слова, что вы согласны с ними?

— Отчасти, в том, что касается выскочек…

На его лице появилось выражение, которое я называл «умильной маской Суррея». Ироничный изгиб губ, шутливый блеск в глазах… Говард словно говорил: «Смотрите, какой я дружелюбный и милый, несмотря на мои поистине впечатляющие полномочия, высокородное положение и таланты». На самом деле он заблуждался, поскольку не выглядел ни приветливым, ни привлекательным.

— А кого, собственно, вы имеете в виду? Кто такие эти ваши «выскочки»?

— Кромвель…

— Кромвели у нас пока не размножились. Вы употребили множественное число, так назовите же других.

— Педжет, — неохотно добавил он. — И Одли. И Денни. И Сэдлер… — Имена так и хлынули из него, точно поток, нашедший крошечную щель в стене дамбы… — И Сеймуры! — напоследок бросил он, передернувшись от ненависти.

— Который же из них? — небрежно поинтересовался я, словно меня это почти не волновало.

— Оба! Эдуард с его благочестивым, алчным ханжеством и Том с его пиратскими замашками — самодовольный чванливый хвастун. Никто из мужчин, конечно, не воспринимает его всерьез, поэтому он обратил свои чары на дам. О да, он метит высоко… по-моему, заглядывается на леди Марию. Впрочем, я далеко не одинок в этом мнении. Ваш брак с их сестрой окончательно вскружил им голову.

«Глупец, подумал бы о своей голове, — мысленно усмехнулся я. — Ты можешь как угодно ругать Кромвеля, но он никогда не обольщался на свой счет и не терял осторожности. Он не стал бы так опасно откровенничать».

— Они происходят из древнего благородного рода, — заметил я, презрительно глянув на Суррея. — Именно на честных и благопристойных англичанах строится будущее нашего королевства.

— Да-да, — поспешно согласился он, изо всех сил стараясь быть обаятельным. — Безусловно, Кромвель им и в подметки не годится… ибо Сеймуры не вынашивают тайных планов, разве что стремятся добиться всяческого признания своих заслуг. Впрочем, разве нам известны желания Кромвеля? Такое впечатление, что мирские дела его совершенно не интересуют. Потому-то его и прозвали… — он растерянно улыбнулся, — дьяволом.

Мне хотелось расхохотаться, но ситуация не позволяла.

— Да, мне говорили, что некоторым умникам удается заключить сделку с Сатаной. Обдумав все «за» и «против», они подписывают договор с ним, так же как вы, к примеру, проворачиваете делишки с антверпенскими ростовщиками. Скажем: «Крайне заинтересованный господин такой-то обязуется с большими процентами вернуть выданную ссуду в двадцать тысяч фунтов к Духову дню тысяча пятьсот сорок второго года» — раз, и денежки в кармане. Или: «Продаю душу за оговоренные услуги» — получите и распишитесь. Кромвель, по-видимому, решился на такое… и существует так много признаков…

Он понял намек. Вся обманчивая игривость исчезла с его лица.

— Мой дорогой, приятель, да что с вами…

— Екатерина! — воскликнул Суррей.

Казалось, он вышел из транса.

Увидев, что мы увлечены разговором, Екатерина подошла к нам и игриво похлопала кузена по плечу.

— Пора уже занимать места, — укоризненно сказала она ему, — иначе вы ничего не увидите.

Ее весьма своевременное появление спасло нас от углубления в опасную тему. Она с усмешкой глянула на Генри. Он приходился ей двоюродным братом, но наследственные черты явно достались им от разных предков. Стройный Суррей был блондином. А малорослая пухленькая Екатерина — яркой шатенкой. Их роднила разве что светлая кожа.

Я предложил ей руку, мы выбрали места и приготовились слушать произведения для язычкового духового инструмента, написанные молодым сочинителем из Корнуолла.

Приземистый и смуглый, он и вправду выглядел как типичный корнуоллец. Его волшебные мелодии западали в память, они не походили ни на что слышанное мной раньше и навевали воспоминания о безвозвратно ушедшей юности, об утраченной кротости, нежности.

После выступления я поговорил с ним. Сначала я с трудом понимал музыканта из-за странного произношения — оказалось, мать говорила с ним исключительно по-корнийски. Я похвалил его игру и спросил, откуда он черпает вдохновение.

— В народной музыке, ваша милость, — ответил он. — Похожие мелодии популярны в Бретани. Мы с отцом частенько бывали там, и пока он занимался своим делом, я занимался своим.

— А кто ваш отец?

— Рыбак, ваша милость.

— А вы?

— Меня интересует музыка.

— И только?

— Да. Я музыкант.

— А кто же продолжит дело вашего отца?

— Возможно, сын какого-нибудь скрипача полюбит море, — сказал он, пожав плечами.

Как просто. Высказанная им идея звучала очень свежо и логично. Вот истинный сын нового просвещенного века! Неужели и к нему Суррей отнесся бы с презрением? Мне позиция музыканта очень понравилась!