"Избранные историко-биографические романы". Компиляция. Книги 1-10 (СИ) - Джордж Маргарет - Страница 411

— Здесь не похоже на мой дом, — призналась я. — И скоро…

— Да-да, я знаю. Мы поговорим об этом попозже, — сказал он. — У меня есть план, который, я думаю, тебе понравится.

Прежде чем он успел продолжить, я услышала, как прибыл Лепид и слуги провели его в дом. Лепид был озадачен.

— Приветствую, прекрасная царица. Я сгораю от любопытства.

Он вопросительно взглянул на Цезаря.

— Нет, это не я затеял, — покачал головой Цезарь. — Я в таком же неведении, что и ты.

Лепид остановился у тлеющей жаровни, энергично потирая руки.

— Ну, хотя бы на холоде торчать не придется, — с улыбкой промолвил он.

Тут появился и Антоний, кажется, слегка удивленный тем, что оказался последним.

— Очень нелегко вырваться от Фульвии, — сообщил он в свое оправдание. — Скажи я, что тут замешана политика, она увязалась бы за мной, а развлекаться посреди ночи не отпустила бы.

— Неужто она тебя укротила, Антоний? — спросил Лепид.

— Ты вырвался, и уже не важно, каким образом, — заключила я. — Садитесь, друзья.

До сего момента все трое стояли посреди комнаты. Я указала им на удобные кушетки и украдкой взглянула на Цезаря в надежде, что он вспомнит о подушках и коврах наверху.

Расположившись на кушетках с гнутыми деревянными ножками и многочисленными мягкими подушками, они выжидающе уставились на меня.

— Расскажите мне о предстоящем празднике Луперкалий, — попросила я, усевшись напротив на стул с прямой спинкой.

Они несколько растерялись — неужели я созвала к себе под покровом тьмы троих самых могущественных людей Рима, чтобы послушать рассказ о празднике?

Наконец Антоний сказал:

— Это древняя церемония. Одним богам ведомо, с каких времен она повелась. Ритуал имеет отношение к плодородию. Жрецы разрезают снятые шкуры жертвенных животных на полоски и бегают по улице, хлеща ими встречных. Это шумный и буйный праздник.

— Он забыл сказать, что жрецы бегают по улицам полуобнаженными, а женщины, желающие зачать, нарочно подставляются под удары их ремней, которые называются februa. Много шума, все в крови перемазаны, — поморщился Лепид. — Не люблю этот праздник.

— Насколько я поняла по прошлому году, в народе он популярен, — заметила я. — Все приходят посмотреть на действо. И ты, Цезарь — разве ты не будешь наблюдать за происходящим на ростре? Разве это не входит в твои обязанности?

— О да, — сказал Антоний. — Он должен председательствовать на церемонии, в золоченом кресле и в триумфальном облачении.

— Значит, все будут смотреть на тебя? — спросила я Цезаря напрямик.

— Главным действующим лицом праздника буду не я, если ты это имеешь в виду, — ответил он.

— Но жрецы должны в итоге подбежать к нему, — поправил Антоний. — Они промчатся по всем улицам Рима и закончат путь у ростры.

— То есть именно это ты и будешь делать, — сказал Лепид. — Ты же один из жрецов.

— А также консул, — добавил Цезарь, и я услышала нотку разочарования в его голосе. — Достоинство консула несовместимо с действиями жреца Луперкалий.

— И кто создал это противоречие? — обратилась я к Цезарю, удивив его. — Разве не ты назначил Антония на две взаимоисключающие должности?

Цезарь поморщился: он не любил, когда я укоряла его, тем более при людях.

— К чему ты клонишь? — холодно спросил он.

И тут я поняла: сам факт, что они приглашены сюда женщиной, выбивает их из колеи. Римлянки заняты домом и не проявляют самостоятельности в иных сферах, а я, иностранная царица — единственная особа женского пола в Риме, имеющая возможность держаться с ними наравне. Приглашать их к себе, задавать вопросы и давать советы, не относящиеся к домашним делам.

— Вот к чему, — сказала я, поднявшись. — Тебе пора во всеуслышание объявить о намерении стать царем — или об отсутствии такового. А какое время подходит для этого лучше, чем Луперкалии? Ты будешь на возвышении, почти на сцене, у всех на виду. Надо перехватить инициативу, выступить и объявить народу то, что ты хочешь ему сообщить.

— А что я хочу сообщить? — спросил Цезарь и подался вперед, опираясь на костяшки пальцев.

— А уж это тебе решать, — ответила я. — По моему разумению, стоило бы успокоить народ, заявив, что ты не хочешь становиться царем. — Я помолчала. — Разве тебе недостаточно этих фальшивых историй, этих пятен на репутации, когда невесть кто приветствует тебя как царя, когда чьи-то руки надевают короны на твои статуи и пишут республиканские лозунги на преторском кресле Брута?

Он вздохнул.

— Да, действительно, меня они донимают.

— Тогда кончай с ними! Один из вас — Антоний или Лепид — предложит ему корону прямо на ростре, на Луперкалиях, на глазах у всего Рима. Сделать это нужно как можно демонстративно и театрально. А ты, Цезарь, должен решительно от нее отказаться — точно так же демонстративно и торжественно. Потом твой отказ занесут в анналы храма Юпитера на Капитолийском холме.

Несколько мгновений все молчали. Глядя на Цезаря, я поняла: если он недоволен, то только тем, что не сам до всего додумался.

— Очень умно, — наконец признал он. — Да. Это послужит ответом тем, кто мутит воду.

— При условии, что ты стремишься именно к такому ответу, — сказала я. — Ты должен заглянуть в свое сердце и убедиться.

Глаза его вспыхнули, и я поняла, что зашла слишком далеко. Мне следовало задать этот вопрос с глазу на глаз. Однако ответ был нужен сейчас, чтобы Антоний и Лепид знали, что им предстоит сделать.

— Что ж, — проговорил Цезарь. — Я уверен. Я не буду царем в Риме и не желаю им быть.

Одна ли я уловила эту тонкость — «царем в Риме», а не «царем Рима»?

— Значит, ты согласен с моим планом? Тебе предложат корону, а ты откажешься от нее? Кто это сделает: Антоний или Лепид?

— Я предложу корону, — сказал Антоний. — Меня уже знают как человека, способного на самые невероятные выходки, а у Лепида репутация более серьезного человека.

— Но тогда, может быть, лучше подойду я? — предложил Лепид. — Народ воспримет меня более серьезно.

— Нет. Если это сделает Антоний, все будет выглядеть достовернее, не как нечто продуманное, а как порыв, — возразил Цезарь. — Тебя знают как человека рассудительного, ничего не делающего сгоряча, а про Антония всякому известно, что он порывист и бесшабашен. Нельзя, чтобы народ заподозрил инсценировку.

— Народ это одно, — заметил Антоний, — но есть и те, кто стоит за всеми последними выходками. Уж они-то действуют не более спонтанно, чем мы. Знать бы, кто они, Цезарь.

— Понятно одно: кто-то из твердолобых аристократов, из тех, кого называют «оптиматами», желает вернуть утраченную власть. Но кто именно? Я пытался предложить им места в правительстве, сделал преторами и Брута, и Кассия. Другие бывшие сторонники Помпея, кого я простил, вроде бы покорились и примирились, но я не могу читать их мысли. День за днем они собираются вокруг меня и выражают почтение, но как знать, о чем они говорят, когда встречаются в своем кругу?

— Нам нужно внедрить к ним шпионов! — предложил Антоний.

— Тогда я точно стану тем, кем меня называют за спиной, — тираном. Правитель с тайной полицией, шпионами и подозрительностью. Нет, я скорее приму смерть от их рук, чем возьму на себя ту роль, которую мне навязывают!

— Не говори так! — сердито прервала его я. — Как вообще можно управлять страной без шпионов? Хорошая система тайного сыска спасла немало людей.

— Как это по-восточному! — промолвил Цезарь. — Порой я забываю, откуда ты родом, дитя Птолемеев и Нила. Но здесь у нас восточные обычаи приживаются не слишком хорошо.

В комнату тихо вошла служанка, чтобы снова наполнить светильники оливковым маслом. Она встала на цыпочки и из кувшина с узким горлышком подлила в лампы душистой жидкости золотисто-зеленого цвета. Может, она тоже шпионка? Подслушивает, о чем мы тут говорим? Как легко помешаться на почве подозрительности! Может быть, Цезарь прав.

Мы все молча ждали и только после того, как служанка вышла, разразились нервным смехом.